Глава 33

Виктор

Я стал приходить к ним все чаще. Сначала по приглашениям — Макар звал на ужин, и я откликался с такой готовностью, что сам себя не узнавал.

— Пап, останешься поужинать? Лида готовит тот самый пирог с вишней.

— Конечно, сын, — отвечал я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Потом стал заглядывать без повода, приносил крошечные пинетки, которые увидел в дорогом детском магазине.

— Это... для малыша, — говорил я, неловко протягивая коробочку Лиде.

Иногда мы с Макаром засиживались допоздна за работой. Старое чувство команды возвращалось, но уже без прежнего напряжения. Здесь, в его квартире, пахнущей счастьем, я чувствовал себя дома.

А в один из дней я пришел без предупреждения. Дверь открыла Лида, но за ее спиной я увидел то, от чего сердце упало в пятки. На кухне, в облаке муки, стояла Света. Она, смеясь, что-то рассказывала дочери, и на ее щеке лежала белая полоска муки. В груди у меня вспыхнул огонь, такой яркий и болезненный, что перехватило дыхание.

— Виктор Петрович! — Лида улыбнулась, пропуская меня. — Как раз к чаю! Мама испекла свои знаменитые пирожки с капустой.

Я кивнул, прошел на кухню, сел на стул, который вдруг показался мне невероятно тесным.

— Чай, Виктор Петрович? — спросила Света, не глядя на меня.

Ее голос прозвучал как удар хлыста. Я лишь кивнул, принимая из ее рук чашку. Каждый глоток обжигал горло, но я не чувствовал ничего, кроме боли в груди.

— Как дела на работе, Виктор Петрович? — вежливо спросила Лида, пытаясь разрядить атмосферу.

— Нормально, — пробормотал я, не в силах оторвать взгляд от Светы. Она продолжала заниматься тестом, будто меня здесь не существовало.

Через пятнадцать минут мучительной пытки я поднялся.

— Мне пора, — сказал я, извиняясь. — Дела.

Но спустившись в подъезд, понял, что не могу уйти. Прислонился лбом к холодной стене, слушая, как в квартире над головой смеются две самые важные женщины в жизни моего сына. Если бы не моя глупость, они могли бы смеяться и в моем доме.

С трудом заставив себя выйти на улицу, я сел в машину. Руки сами сжали руль. Что делать? Куда идти? Я просто сидел и ждал. Ждал чуда.

И когда дверь подъезда открылась и она вышла одна, я выскочил из машины.

— Света! Постой, пожалуйста! Нам нужно поговорить!

Она обернулась. В ее глазах не было ни удивления, ни злости — лишь усталая печаль.

— О чем, Виктор?

— О нас, — выдохнул я, подходя ближе.

— Нас уже нет, — произнесла она тихо, но так окончательно, что у меня похолодело внутри.

И тут во мне что-то сорвалось.

— Света, я был слепым идиотом! Я понимаю это сейчас. Я готов на все, давай начнем все сначала! Мы можем...

— Нет, Виктор, не можем, — мягко, но твердо перебила она.

— Но я люблю тебя! Разве это ничего не значит?

Она покачала головой, и в ее глазах я увидел такую боль, что сам почувствовал физическую тошноту.

— Любви недостаточно, Виктор. Слишком много было боли. Слишком много обид. Я не могу просто взять и стереть все, что было.

Она развернулась и пошла прочь. Я стоял и смотрел ей вслед, понимая, что только что потерял все. Второй раз. И на этот раз — навсегда.

Когда ее фигура скрылась за поворотом, я медленно вернулся в машину. Руки дрожали так, что я с трудом вставил ключ в замок зажигания. Самый страшный приговор прозвучал не в суде, а на тихой улице, от женщины, которая когда-то смотрела на меня с любовью.

И самое ужасное было то, что я понимал — она была права.

Я не помню, как доехал до дома. Путь стерся из памяти, осталось только ощущение ледяной пустоты внутри. Дверь закрылась за мной с глухим стуком, эхом отозвавшимся в огромном, пустом особняке.

Бар был укомплектован лучшими виски мира, но я прошел мимо. Алкоголь не мог заглушить эту боль. Я опустился в кресло в кабинете — то самое, в котором когда-то принимал судьбоносные решения, подписывал многомиллионные контракты. Теперь я был банкротом. Банкротом в самом главном.

Передо мной на столе лежала фотография. Мы со Светой в день нашей помолвки. Она смеялась, прижимаясь ко мне, а я смотрел на нее как на самое большое свое достижение. Как же я ошибался. Она была не трофеем. Она была даром, который я не сумел оценить.

Вдруг зазвонил телефон. Макар. Я смотрел на подсвеченный экран, не в силах ответить. Что я мог ему сказать? Что его отец — жалкий неудачник, который только что унижался на улице и получил по заслугам?

Звонок прекратился. Через минуту пришло сообщение: «Пап, ты где? Все в порядке?»

Я отправил короткий ответ: «Все хорошо. Дела. Передай Лиде привет.»

Поставил телефон на беззвучный режим. Тишина в доме стала давить на уши. Я закрыл глаза, и передо мной снова возникло ее лицо. Не то, холодное и отстраненное, каким я видел его только что. А то, первое — с сияющими глазами и той самой полоской муки на щеке.

— Мы могли бы сейчас быть вместе, — шептал я в тишину. — Мы могли бы выбирать обои для детской, спорить о именах, смеяться над глупыми советами из интернета.

Но вместо этого я сидел один в своем идеальном, выхолощенном кабинете. Успешный бизнесмен. Сильный человек. Проигравший.

Я понял, что некоторые потери не восполнить деньгами. Некоторые ошибки не исправить властью. И самое страшное наказание — это не гнев или ненависть, а тихое, спокойное «нет» от человека, чью любовь ты растоптал.

Ночь застала меня в том же кресле. Я не включал свет. Сидел в темноте и смотрел в окно на огни города, который когда-то считал своим. И впервые за всю жизнь чувствовал себя по-настоящему бедным.

Нет!

Так нельзя!

Это слово вдруг отчетливо прозвучало у меня в голове, разрывая оцепенение. Я встряхнулся, сжал кулаки. Нет, черт возьми, нельзя! Исправить можно все что угодно, пока не захлопнулась крышка гроба. Меня простила Лида. Простил сын. Я просто должен заставить ее простить меня. Должен попробовать. Должен бороться.

Мысль ударила как ток, вырывая из кресла. Я не помнил, как оделся, как вышел из дома и сел в машину. Во мне горело одно, я не сдамся. Не позволю ей просто уйти.

Я ехал к ее дому, не видя дороги. В голове стучало одно: «Бороться. Вернуть».

В ее окнах горел свет. Мое сердце бешено заколотилось. Я поднялся по лестнице и, не дав себе передумать, стал стучать в дверь. Сначала сдержанно, потом все настойчивее.

Дверь открылась. Она стояла на пороге в домашнем халате, с влажными от недавнего душа волосами. Увидев меня, ее глаза расширились от изумления.

— Ты? Зачем? — ее голос был холодным и отстраненным.

— Затем что я полный, беспросветный придурок, — выпалил я, переступая с ноги на ногу. — И затем, что я люблю тебя. И я не уйду отсюда, пока ты меня не простишь!

Она смерила меня взглядом, полным скепсиса.

— Я вызову полицию, Виктор.

— Вызывай, — я развел руками. — Буду объяснять им, что умоляю женщину своей жизни о прощении. Думаю, они поймут.

— Я буду кричать, — сказала она, но в ее голосе уже проскользнула неуверенность.

— Кричи, — я сделал шаг вперед. — На весь дом. Пусть все соседи знают, какой я идиот и как сильно я тебя люблю.

Я шел на нее, а она, не в силах выдержать моего напора, отступала назад, пока ее спина не уперлась в стену прихожей. Я подошел вплотную, и тут вся моя решительность, вся напускная бравада куда-то ушли. Осталась только щемящая, всепоглощающая боль и осознание того, что я вот-вот потеряю ее навсегда.

Я рухнул перед ней на колени. Без сил, без надежды, без всякой уверенности в успехе. Я обхватил ее ноги руками, прижался лбом к ее коленям, чувствуя, как дрожу всем телом.

— Я виноват, — прошептал я, и голос мой сорвался. — Прости меня! Пожалуйста, прости! Я был слепым, высокомерным дураком. Я не прошу забыть все. Я прошу дать мне шанс. Всего один шанс заслужить твое прощение. Я буду ползать на коленях, буду делать все, что ты захочешь. Только не отправляй меня обратно в тот пустой дом. Только не отнимай у меня последний шанс на счастье.

Я говорил, задыхаясь, и слезы, которых я не помнил за собой лет двадцать, текли по моему лицу, оставляя влажные пятна на ее халате. Я не просил вернуть все как было. Я умолял просто позволить мне быть рядом. Иметь право дышать одним воздухом с ней.

Я не поднимал головы, чувствуя, как пол впивается в колени. Вся моя жизнь, все достижения и победы — все рассыпалось в прах перед этой женщиной. Я ждал приговора, затаив дыхание, боясь увидеть в ее глазах лед и окончательное отвращение.

Но потом... Потом ее пальцы коснулись моих волос. Сначала неуверенно, почти невесомо, будто проверяя, не мираж ли я. А потом — увереннее, нежнее, с той самой знакомой нежностью, по которой я сходил с ума всё это время разлуки. Она медленно опустилась передо мной на колени, и наши взгляды встретились. В ее глазах не было больше ни гнева, ни усталой печали — только бесконечная, всепоглощающая нежность, от которой у меня перехватило дыхание и потемнело в глазах.

— Дурак ты мой, — прошептала она, и в ее голосе снова зазвучали те самые теплые, бархатные нотки, по которым я тосковал каждую ночь. — Встань, Виктор.

Но я не мог пошевелиться, парализованный облегчением и надеждой. Каждая мышца дрожала от пережитых эмоций. Она сама помогла мне подняться, ее ладони мягко сжали мое лицо, смывая следы унизительных, но таких очищающих слез большими пальцами.

— Я люблю тебя, — сказала она тихо, глядя мне прямо в душу.

И тогда я не выдержал. Я поцеловал ее. Ее губы были такими же мягкими и сладкими, как я помнил, а ее руки обвились вокруг моей шеи, прижимая к себе с такой силой, будто боялись, что я снова исчезну, рассыплюсь в прах.

Но на этот раз я не исчезну. Я подхватил ее на руки — легко, как перышко, хотя сердце колотилось, как у юноши. Она вскрикнула от неожиданности, но тут же обвила мою шею руками, прижимаясь ко мне.

— Куда? — прошептала она, пряча лицо у меня на шее.

— На этот раз все будет как положено, — ответил я, неся ее в спальню. — Сначала кровать. Потом... потом все остальное.

Я опустил ее на постель. При свете луны, пробивавшемся сквозь жалюзи, она выглядела как самое дорогое сокровище. Каждое прикосновение было клятвой, каждое движение — молитвой. Когда я снимал с нее халат, мои пальцы дрожали — не от страсти, а от благоговения перед этим чудом возвращения.

— Я больше никогда не отпущу тебя, — прошептал я, глядя в ее глаза, когда наши тела наконец соединились в медленном, почти торжественном ритме. — Никогда. Клянусь всем, что у меня есть.

— И я не позволю, — ответила она, и в ее улыбке, озаренной лунным светом, было все наше потерянное и вновь обретенное будущее. — Никогда.

Позже, когда мы лежали вперемешку, прикрытые простыней, она положила голову мне на грудь, и я чувствовал, как ее дыхание выравнивается.

— Завтра, — сказала она, рисуя узоры на моей коже, — Мы поедем к детям. Вместе.

Я просто кивнул, не в силах вымолвить ни слова от переполнявшего меня счастья.