Глава 22

Глава 22

Карету нещадно трясло. Лиза и без того страдавшая от головной боли после удара, прилагала все усилия, дабы не продемонстрировать всем окружающим содержимого своего желудка. Шурка сидела, вжавшись ей в бок, и молчала. Лиза не помнила, как её вывели с чердака, как усадили в экипаж; помнила только, что схватив девочку за руку, больше не могла разжать пальцы.

Лавр сел напротив, не глядя на неё. В тусклом свете фонаря, падавшего сквозь щёлку в занавеске, его лицо казалось вырезанным из камня — нос, скулы, плотно сжатый рот. Он не спрашивал, как она. Он вообще ничего не спрашивал.

Запястья болели там, где верёвка содрала кожу. Лиза пошевелила пальцами и почувствовала, как манжета прилипла к ране. Ей хотелось пить. Горло пересохло, и когда карета подпрыгнула на выбоине, в груди что-то коротко и остро кольнуло.

— Я Булку нашла. Можно её оставить?

Шурка вдруг сказала тихо, протягивая руку с мелким крысенышем, деловито намывающим мордочку.

Лиза хотела ответить, но голос не вышел. Она только погладила девочку по стриженому затылку, ощущая под ладонью жёсткие, слипшиеся от пыли волосы.

— От ловушек по дому, береги сама — сказал Верский.

Шурка дёрнулась, подняла лицо. Он не улыбнулся, но взгляд у него сделался другим, немного мягче. Потом снова отвернулся к окну.

Дом встретил их светом и движением. Люди Верского вышли раньше, и у подъезда уже горели два фонаря, топтался в сенях лакей, суетилась горничная. Лиза поднялась по ступеням, держась за перила, потому что ноги слушались плохо. В прихожей её встретил запах дома — и этот запах вдруг окончательно лишил её сил.

Верский снял плащ, бросил его подбежавшему человеку и повернулся к ней.

— Покажите руки.

Лиза не сразу поняла, что он обращается к ней. Подняла запястья — манжеты потемнели, прилипли. Верский взял её за локоть, твёрдо, но не грубо, и повёл в малую гостиную..

— Лекаря, — бросил он через плечо. — И воды горячей. Немедля.

Лиза села на кушетку. Верский опустился перед ней на корточки и стал отворачивать манжету. Пальцы у него были холодные, движения точные, как у человека, который привык делать всё сам, не дожидаясь прислуги. Когда ткань отошла, Лиза увидела запястье — кожа содрана кольцом, по краю запеклась кровь, в середине белело.

— Неглубоко совсем, — сказал Верский. — Заживёт.

Он держал её руку на весу и смотрел на неё так, будто перед ним была не жена, а донесение, на которое надобно немедленно отреагировать. Большим пальцем он осторожно обвёл край ссадины, и Лиза вздрогнула и зашипела втягивая воздух.

— Кто это был? — спросила она. Голос наконец вернулся, хриплый.

— Двое. Оба живы, — Верский поднялся. — Один ранен, но говорить сможет. Второго и вовсе совсем немного потрепали, сговорчивый.

— И что они говорили?

— Пока мало что. Отвезут в крепость, там расскажут поболе и подробнее.

Лиза сглотнула. Во рту всё ещё было сухо, язык казался чужим.

— Они хотели Шурку забрать.

— Да, — сказал Верский. Он стоял у камина, заложив руки за спину, и смотрел не на неё, а на огонь. — Но не только её.

Вошедшая горничная принесла таз с горячей водой, чистые тряпицы, склянку. Верский кивнул ей, и женщина принялась осторожно обмывать Лизе руки. Лиза смотрела, как вода в тазу розовеет, и думала о том, что не чувствует облегчения. Ей хотелось встать, подняться к детям, проверить Ваньку, запереть двери, но тело не слушалось — она сидела и позволяла обработать запястья со всей тщательностью.

— Мальчика я распорядился не будить, — сказал Верский, будто прочитал. — К нему приставлен человек. Девочку сейчас отведут мыться.

— Я сама, — Лиза вскинулась.

— Вы не в том состоянии, чтобы самой.

Она хотела возразить, но поймала его взгляд и промолчала. В этом взгляде не было ни гнева, ни упрёка — только усталая, настороженная внимательность, какая бывает у человека, который высчитал все ходы вперёд и знает, что её упрямство ничего не изменит.

Следующим вечером Верский вернулся домой раньше обычного, и более обычного взволнованный.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал Лавр, когда горничная вышла. — Не откладывая.

Лиза подняла перевязанные запястья, посмотрела на них.

— Говорите.

Он прошёл к двери, плотно прикрыл её, и сел в кресло напротив.

— Эти двое не просто искали девочку. Они собирали по городу детей с даром. Необученных, из тех, кого никто не хватится. Шурка не единственная. Один из них смог послать весточку, я распорядился, чтобы проследили куда, не перехватывали. И закономерно, это вновь люди, которые, как нам известно работают на англичан.

Лиза почувствовала, как внутри всё медленно холодеет.

— Зачем им дети?

— Чтобы воспитать под себя. Я могу предположить, что своих магов они ввести в империю в нужном числе не могут — их кровь и силу здесь почувствуют сразу. А местный ребёнок с даром никому не виден. Его можно купить, увезти, обучить. И получить канал к местным силам.

Он говорил ровно, как на лекции, и от этой ровности Лизе сделалось ещё страшнее.

— Вы — одна, — продолжал Верский. — Последняя Стоянова. Вас можно убрать, и тогда воды Ладоги, а значит и Невы, останутся неуправляемыми.. Но если убрать не выйдет, у них должен быть запасной путь. Не один сильный маг, а десяток слабых. Третий закон диалектики, черт подери этого Канта. Количество непременно переходит в качество.

Лиза смотрела на него и не могла отвести глаз.

— Дети, никому не нужные, отрезанные от родов, но обученные работать с водой, с ветром, с землёй, — он не повышал голоса. — Сами по себе они мало что могут. Но если их воспитать в покорности и использовать как проводников для чужой воли — сумма обеспечит эффективность.

— Поэтому их и покупали, — тихо сказала Лиза. — Ребёнка, отданного за деньги, легче отрезать от семьи. Сделать так, чтобы он сам считал себя вещью. Все дороги назад отрезаны.

Верский коротко кивнул.

— Шурку с Ваней пытались пкупить те же люди. Это звенья одной цепи.

Лиза опустила взгляд на свои забинтованные руки. В голове стучало. Она вспомнила, как Шурка выводила жар из Ваньки светящимися ладонями, как стояла на пороге, готовая бежать, и как испугалась, когда Верский сказал, что видел её дар. Тогда Лиза думала, что спасает девочку от улицы. Теперь выходило, что вырвала её из сети, о которой даже не подозревала.

— Сколько их? — спросила Лиза. — Таких детей. Скольких уже забрали?

— Не знаю, — ответил Верский. — Те двое мелкие сошки, не думаю, что они знают многое. Но судя по тому, что на чердак пришли с точным адресом, у них наводка. А значит у наших врагов свои люди есть везде, даже среди уличной шпаны.

Он помолчал, глядя на огонь.

–– Думаю, то, что дети в нашем доме, отныне тоже известно.

Лиза прижала забинтованные запястья к груди. Поленья в камине осели, выбросили сноп искр, и она вздрогнула.

— Зачем им Шурка, если они уже знают про меня?

— Шурка — это запас. Их маг воды, будь он хоть трижды силён, порождение английских вод. Само присутствие Стояновых на этих землях мешает ему творить. Пока вы живы и пока ваш дар цел, он не сможет приблизить катаклизм в одиночку. Но местные дети — другое дело. Их сила из этой земли, из этой реки. Она не гасится вашим присутствием так же. Их можно обучить, поставить рядом, связать волей наставника — и тогда они сделают то, что не может чужак. Еще пара лет, бездействия и нам придется столкнуться с серьезной проблемой. Собственные дети империи, отпрыски великих Радов, забытые и заброшенные ими, станут не просто уличными ворами, а настоящим оружием направленным против нас же. В чем-то даже справедливо.

— Значит у англичан имеется альтернатива, — сказала Лиза. — Убрать меня не вышло, так пусть дети работают вместо меня.

— Вернее, против вас. И против города. Вам очень повезло остаться не узнанной. Возможно от вас предпочли бы избавиться на месте.

–– То были мелкие сошки. Не решились бы.

Она закрыла глаза. Перед внутренним взором встал чердак, пыль, двое мужчин, верёвка на запястьях. И Шурка, которая прижимала к себе найденную крысу, а на неё уже шли люди, чтобы забрать её, как вещь.

Верский не стал спорить.

— Я распоряжусь об охране. Люди будут у дверей, во дворе и у чёрного хода. Из дома — только со мной или с сопровождением.

— Вы запираете меня.

— Я забочусь о вашей безопасности, — сказал он ровно. — И детей тоже. Если у Шуры есть дар, то у Вани он может еще проявится.

Лиза поднялась. Голова на мгновение поплыла, и она ухватилась за спинку кушетки.

— Вам дурно, — заметил Верский.

— Нет. Устала.

Он подошёл, взял её под локоть — так же твёрдо, как внизу, но теперь его пальцы задержались на её руке дольше нужного.

— Лекарь осмотрит вас утром, — сказал он. — Не спорьте.

Она не спорила.

Наверх Лиза шла, держась за перила. Ступени казались бесконечными, ноги налились тяжестью. У двери детской стоял человек в тёмном сюртуке — из людей Верского. Он посторонился молча, опустив глаза.

В комнате горела одна свеча. Ванька спал, разметавшись на подушке, дыхание у него было ровное, без прежнего хрипа. Шурка сидела на краю кровати, уже вымытая, в чистой ночной рубашке, и смотрела на Лизу огромными, не мигающими глазами. На полу у кровати стоял большой деревянный ящик с опилками, в углу которого жевала яблоко Булка.

— Ты чего не спишь? — спросила Лиза, опускаясь рядом.

— Боялась, что ты не придёшь.

Лиза обняла её, прижала к себе. Шурка была костлявая, тёплая, и пахла теперь мылом, а не чердачной пылью.

— Пришла, — сказала Лиза. — И больше никуда не денусь.

Шурка помолчала.

— Они за мной пришли? Те, на чердаке?

— За вами обоими, — Лиза погладила её по стриженой голове. — Но вы больше не одни. И не вещь, которую можно продать за двенадцать рублей.

Шурка всхлипнула, уткнулась ей в плечо. Лиза держала её и чувствовала, как внутри, под усталостью, поднимается что-то холодное и спокойное — не страх, а ярость. Та самая, с которой она когда-то добивалась аудиенции у императора. Только теперь эта ярость была не своеволием, а знанием: детей этих не отдадут, пока она дышит.

Она просидела так до тех пор, пока Шурка не обмякла у неё на плече. Тогда осторожно уложила девочку рядом с братом, поправила одеяло и вышла.

В коридоре её ждал Верский. Он стоял у окна, скрестив руки, и не обернулся на шаги.

— Вы не уходили? — спросила Лиза.

— Ждал, пока вы успокоитесь.

— Я не успокоилась.

— Это и не требуется.

Он повернулся. В полутьме коридора лицо его было спокойным, но Лиза уже научилась различать под этой спокойностью натянутую струну — ту самую, что дрожала у него в руке при обмене кольцами.

— Идите спать, — сказал Верский. — Завтра будет разговор с императором.

— С императором?

— Павел должен знать, что в столице собирают детей с даром. Это уже не частное дело, Лиза. Это государственный вопрос.

Он помолчал.

— И ещё. Утром к вам приедет человек — специалист в делах инициации и стихийных даров. Вам нужно знать к чему готовиться, да и детей стоит тщательно проверить.

Лиза кивнула и, не глядя на него, пошла к своей двери.

Ночью ей не спалось. Она лежала на спине, смотрела в тёмный потолок и прислушивалась к дому. За окном проехал извозчик, где-то внизу хлопнула дверь, скрипели половицы. Запястья ныли под повязкой. Лавр так и не появился в её спальне в ту ночь.

К следующему полудню пришло известие, которое изменило всё. Верский вошёл в малую гостиную, куда Лиза спустилась к чаю, и бросил на стол несколько листов.

— Из Зимнего, — сказал он. — Государь принял решение. Австрия не получит наших войск. С генералом Бонапартом будут разбираться сами.

–– Он правда пересёк Альпы с армией ?

–– Правда. Уже год прошел. Этот корсиканский выскочка немало крови попил у Бритов и Австрияков. –– сказал Лавр, как показалось Лизе не без удовольствия. –– Сейчас между ними перемирие, и Англичане надеялись втянуть Россию в войну, Австрийцы слишком истощены. Теперь им придется идти на уступки Франции. Пощечина для них. Несколько империй не смогли справится с разоренной революцией Францией. Австрия и вовсе потеряла часть своих земель.

Лиза взяла листы, пробежала глазами. Писали витиевато, по-канцелярски, но суть была проста: император, по совету Верского Павел согласился лишь на дипломатическую поддержку Англии и Австрии, что в переводе на язык обывателя означало, отказ в предоставлении войск.

— Отказал повторно. Англичане взбесятся, — сказала Лиза.

— Уже взбесились, — Верский убрал листы. — Но это не всё. Французская Директория ищет выход на Павла. Хочет мира с Россией. При дворе начали шептаться, что сближение с Францией возможно.

— И вам это ставят в вину, — догадалась она.

— Пока нет. Но Пален уже говорил с государем. Намекнул, что я слишком настойчиво советую держаться от коалиции в стороне. Спросил: не потому ли, что у меня с французами свой интерес.

Лиза похолодела.

— И что Павел?

— Отверг, — сказал Верский. — Пока отверг. Он вспылил и велел Палену не выдумывать. Но я видел его лицо. Семя брошено, Лиза. И оно прорастёт.

Он подошёл к окну, встал спиной к ней.

— Теперь за каждым моим советом будут следить уже не только враги. Сам государь будет искать в моих словах второй смысл. А враги позаботятся, чтобы он его находил.

Лиза молчала. За окном моросил дождь, мелкий, как пыль. Она смотрела на прямую спину мужа и впервые за долгое время не испытывала к нему подозрения. Только усталость и странное, подступающее к горлу чувство — что всё, что происходит, больше их двоих.

— Что будет дальше? — спросила она.

— Мы следим за человеком, которому те двое отправили весточку., — ответил Верский, не оборачиваясь. — Он выведет нас на логово. И тогда мы узнаем, сколько детей уже у них в руках. И как долго это происходит.

Он повернулся.

— Это война на истощение, Лиза... И время пока не на нашей стороне.