Глава 25

Глава 25

Лиза проснулась от тошноты. Босиком, в одной рубашке, она добралась до таза на умывальном столике, но вырвало её не желчью, а пустой слюной. Дважды. Потом отпустило.

Она стояла, упираясь руками в холодный мрамор, и считала. Считала дни, сбивалась, начинала снова. Второй раз не пришло. В первый она убедила себя, что от переживаний и бунтующего дара, от холода в доме на Миллионной. Теперь нечем было обманываться.

Грудь стала тяжёлой. Утренние недомогания регулярными. Лиза провела ладонью по животу — он ещё совсем плоский, но уже принадлежал не только ей.

Звать лекаря она не стала. Не из страха, скорей из осторожности. Дом был полон прислуги, и любое слово, сказанное врачу, к утру стало бы известно Верскому. А она ещё не решила, как сказать. И скажет ли.

Волхв назвал срок. Год, может быть, полтора. Дар набирал силу, как вода в запруде, и требовал инициации, иначе — смерть. Проклятие рода гласило иное: жёны главы умирают первыми родами. Выходило так, что оба срока сойдутся в одну точку, и точка эта — ребёнок, которого она носила. Инициация погубит её, если роды наступят позже. Ребёнок не спасёт, если дар выжжет изнутри до того, как она успеет родить.

Она легла обратно в постель и лежала, пока небо за окном серело, а тошнота отступала, оставляя после себя слабость и привкус меди.

Завтрак накрыли в малой столовой. Лавр сидел во главе стола, спиной к окну, и не поднял глаз, когда она вошла. Кивнул. Слуга налил ей чаю.

— Вы дурно спали, — сказал он, не спрашивая.

Лиза села. Руки сами легли на колени, сжались в кулаки, чтобы не трогать живот.

— В доме душно, — ответила она.

Он не поддержал разговор. Ел быстро, отрезая хлеб короткими движениями. Взгляд его был прикован к краю стола, к прибору, к чему угодно, только не к ней. Лиза ловила его глаза, ждала — и не дожидалась.

За те два месяца что прошли после бала у Салтыковых, Лавр сделался прежним: молчаливым, отстранённым, чужим. Он уходил до рассвета, возвращался за полночь. Если и говорил с ней, то о хозяйстве, о расходах, об охране. Ни разу не коснулся. Ни разу не остался.

И вот теперь смотрел сквозь неё, а на груди у неё, под платьем, лежал медальон с портретами Анны и Григория Устюговых. Она надела его, сама не зная зачем. Портреты единственных друзей, казалось давали ей силы противостоять тому холоду, что воцарился в доме. — Мне надобно в Стояново, — сказала она.

Лавр поднял наконец глаза. В них ничего не было — только усталость.

— Зачем?

— Помолиться на могилах отца и матери. Разобрать бумаги Афанасия Петровича о даре. Мне нужны его записи об инициации. И там… там не спокойно.

Он отложил нож.

— Дороги скоро развезет. .

— Тем более. Пока просохнут, я успею всё разобрать.

Он молчал. Лиза смотрела на его руки — они лежали на скатерти спокойно, но побелевшие суставы выдавали, как сильно он сжимал пальцы.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Поезжайте. С вами поедет охрана.

— Я возьму детей.

— Берите. Охрана останется при вас безотлучно.

Лиза ждала, что он скажет что-то ещё. Хотя бы «берегите себя». Хотя бы «пишите». Но Лавр поднялся, поправил манжеты и вышел, не обернувшись.

Она сидела над остывшим чаем, и её бил мелкий озноб. В комнате было тепло, но пальцы на ногах леденели, как в тот вечер, когда он впервые привёз её в этот дом.

Сборы заняли два дня. Шурка металась по дому, собирая Ваньку, таскала ему тёплые чулки и игрушечную лошадку, которую подарил учитель волхования. Ванька давно оправился после болезни, и в дороге Лиза решила укутать его потеплее.

Карету подали к крыльцу в сырое мартовское утро. Пахло талым снегом, конским навозом, речной гнилью. Нева за домами дышала разливом.

Лавр вышел проводить. Стоял на крыльце, прямой, в наглухо застёгнутом сюртуке. Помог Лизе сесть — подал руку в перчатке, и рука эта была чужой, деревянной. Задержал её пальцы на миг дольше, чем требовалось. Потом отступил.

— Не задерживайтесь, — сказал он.

— Не задержусь.

Он закрыл дверцу. Карета тронулась. Лиза смотрела в заднее окошко, пока он не сделался тёмной фигурой у дома, пока не исчез за поворотом. И только тогда поняла, что он так и не спросил, почему она уезжает одна, без мужа.

Ей не стало легче.

Дорога до Стоянова заняла больше суток. Ехали с остановками на почтовых станциях, где Лиза запиралась в отведённой комнате и её рвало в таз, пока Шурка спала рядом с Ванькой на лежанке.

За окном тащились серые поля, чёрные от влаги леса, вздувшиеся ручьи. Нева в разливе заливала низкий берег, и вода подходила к самой насыпи — мутная, ледяная, с белыми гребешками. Лиза смотрела на неё и вспоминала дядю. Как он стоял на этом самом берегу, сняв перчатку, и опускал руку в воду, и вода вокруг его пальцев на миг делалась спокойной, гладкой, как масло.

— Слушай её, — говорил он. — Река не злая. Она просто всегда хочет вернуться к себе прежней.

Тогда она не понимала. Теперь ей казалось, что она сама — та река: разлившаяся, мутная, разрывающая берега, и никто не стоит на насыпи желая успокоить.

Поместье встретило их запертыми ставнями и запахом нетопленого дома. Старый управляющий, седой, сгорбленный, суетился на крыльце, кланялся, причитал, что не ждали. Лиза узнала его по голосу раньше, чем по лицу.

Внутри было холодно и тихо, как в склепе. Воск на мебели, пыльные чехлы, в кабинете дяди — нетронутый слой тишины. Лиза прошла по комнатам, не снимая дорожного платья. Детская. Библиотека. Кабинет, где Афанасий Петрович сидел при свече над бумагами, пока она, девочка, подглядывала в щёлку.

Здесь пахло так же. Речной сыростью и сургучом.

Ванька стоял у печи, протянув к ней ладони, и Лиза велела управляющему разжечь огонь во всех комнатах. Горничная вскрикнула приоткрыв ящик с Булкой. Шутка тотчас прибежала спасать друга от ничего непонимающих слуг. Дом наполнился суетой.

— Не жалейте дров, — сказала она.

Наверху, в своей прежней спальне, Лиза открыла сундук. Платья, детские куклы, ленты. Под ними — письма отца, перевязанные выцветшей лентой. Лиза села на пол, прижала пачку к груди и не плакала. Только дышала часто, коротко, как после бега.

Она пробыла в поместье неделю, прежде чем появились брат и сестра Устюговы.

Они приехали под вечер, когда с востока тянуло дождём. Сказали управляющему, что слышали о приезде хозяйки и не могут не засвидетельствовать почтения. Лиза вышла к ним в малую гостиную, где уже топилась печь.

Григорий стоял у окна, теребя в руках шляпу. Он похудел с их последней встречи. Взгляд у него был тот же — тёплый, жадный, осторожный.

— Лизавета Михайловна, — он поклонился. — Простите за дерзость. Я…, мы не могли не приехать.

— Не дерзость, — сказала она. — Я рада вам.

И это была правда. После холодного дома на Миллионной, после молчания Лавра, после тошноты и страха знакомые, родные лица показалимь ей почти родным.

Она пригласила их к ужину.

К ночи начался ливень. Вода лупила по ставням, стекала с крыши сплошной пеленой. Управляющий доложил, что подъездную аллею размыло за час — в распутицу и шагу не сделать. Григорий, стесняясь, просил позволения переждать до утра. Анна только развела руками:

— Сама дорога решает за нас.

Лиза распорядилась постелить обоим в гостевом флигеле.

Утром дорога не просохла. К полудню дождь стих, но аллея превратилась в жёлтое месиво, по которому карета не прошла бы и четверти версты. Охрана Верского — двое молчаливых мужчин, которых Лиза велела звать по именам, — стояла у ворот и не вмешивалась.

— Придётся задержаться, — сказал Григорий за завтраком. В голосе его было больше радости, чем сожаления.

Анна промолчала, но угол её губ дёрнулся.

Дни потянулись один на другой. Лиза разбирала бумаги дяди в кабинете — пыльные папки, тетради, заметки на полях о даре. Григорий заходил под благовидными предлогами: приносил чай, спрашивал, не нужно ли принести лампу, сидел в углу с книгой, которую не читал. Анна держалась поодаль, но глаз с них не спускала.

Вечером третьего дня Лиза устроила ужин в малой столовой. Впервые за долгое время она смеялась — Григорий рассказывал, как в детстве учил её стрелять из лука, и как она попала не в сноп, а в ухо сторожевой собаке.

— Вы всегда целились не туда, куда надо, — сказал он, и взгляд его сделался тёплым, слишком тёплым.

Лиза откинулась на спинку стула и вдруг поймала на себе взгляд Анны. Та смотрела на неё внимательно, как смотрят на карту, где отмечены чужие дороги.

— Граф, верно, скучает в Петербурге, — произнесла Анна ровно. — Муж, отпустивший жену в такую глушь… Должно быть, он очень вам доверяет.

Лиза почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Он не доверяет, — сказала она тише, чем хотела. — Он приставил охрану.

— Вот как, — Анна усмехнулась. — Значит, не доверяет не вам, а всем прочим.

Повисла тишина. Григорий отвёл глаза. Лиза поднялась из-за стола раньше, чем слёзы успели подступить к горлу.

На следующий день после обеда они гуляли в саду — втроём, потому что Анна не оставляла их наедине ни на минуту. Дорожки были в грязи, под ногами хлюпало. Григорий подал Лизе руку на скользком спуске, и она приняла её, оперлась, позволила задержать её пальцы на миг дольше.

— Вы похудели, — сказал он тихо, так, чтобы Анна не слышала.

— Дорога утомила.

— Не дорога. — Он не спросил, он утвердил.

Лиза высвободила руку.

К вечеру она сидела в библиотеке, над раскрытой тетрадью дяди, когда в дверях появилась Анна. Без стука.

— Ты прекрасно знаешь, что брат мой, все еще любит тебя, — сказала она без предисловия.

Лиза подняла голову.

— Это не имеет значения. Я замужем.

— Замужество — это обряд, закон, –– она прошла к окну, остановилась у тёмного стекла. — А любовь — это чувство, которое человек может носить в себе годами. Гриша носит. Ты не должна давать ему надежды, Лизавета Михайловна. А если позволяешь надеется, то сделай уже что-нибудь.

— Я ничего не даю.

— А он видит иначе. — Анна обернулась. В полутьме лицо её казалось старше. — Ты приехала одна, без мужа. Ты смеёшься его шуткам. Ты берешь его под руку. Что он должен думать?

Лиза хотела ответить резко, но слова застряли. Анна смотрела на неё не со злостью — с усталой горечью, как на человека, который топчет чужое, не замечая.

— Я не хотела его обнадёжить, — выдавила Лиза.

— А ты хоть раз сказали ему прямо: «Я вас не люблю»?

Лиза молчала.

Анна кивнула, будто получила ответ.

Ночью Лизе не спалось. Она лежала в своей детской постели, слушала, как ветер треплет ставни, и держала руку на животе. Тошнота прошла, но на смену ей пришла другая тяжесть — тупая, ноющая, как предчувствие.

Она встала и подошла к окну. Внизу, на подъездной аллее, мокли под дождём тёмные стволы лип. А далеко, за воротами, блеснули две точки — огни. Всадники.

У крыльца лошади остановились. Она услышала, как хлопнула дверь внизу, как залаял сторожевой пёс и тотчас смолк. Потом шаги в доме — тяжёлые, до боли знакомые. Лавр не пришёл к ней.

Она не знала, радоваться этому или пугаться.

Утром она спустилась первой. В кабинете горела свеча — почти оплывшая, пахло сыростью. Лавр сидел за столом дяди, не подняв головы, перед ним лежали бумаги.

— Вы не спали, — сказала Лиза.

— Здравствуйте, — приветствие без ответа..

И всё. Он не спросил, как она добралась, не спросил о детях. Только перевёл взгляд на дверь, будто ждал, что она уйдёт.

За завтраком он появился уже одетый, застёгнутый, сухой и чужой. Анна Устюгова вела светскую беседу, Григорий отвечал учтиво, но глаз с Лизы не сводил. Лавр сидел рядом с ней — и был от неё дальше, чем за сотню вёрст.

— Дорога к полудню просохнет, — сказал он, обращаясь к Устюговым. — Кони ваши отдохнули. Сможете ехать.

Это был не совет. Это было приказание, обёрнутое в учтивость.

Анна улыбнулась:

— Благодарим, граф. Мы и сами засиделись. Не хотели обременять Елизавету Михайловну.

— Не обременили, — тихо сказала Лиза.

Лавр не посмотрел на неё. Он положил нож на тарелку, очень ровно, неспешно, и ничего не сказав вышел из столовой.

К полудню карету Устюговых подали к крыльцу. Дорога подсохла, только в колеях блестела вода. Анна укладывала вещи, Григорий в дорожном плаще мялся у входа, не сводя глаз с Лизы.

— Елизавета Михайловна, — тихо позвал он. — Могу я просить вас на пару слов? Не здесь. В гостиной, где нам не помешают.

Лиза хотела отказаться. Но Анна уже смотрела на неё тем самым внимательным, знающим взглядом, и отказ вышел бы грубостью при всех. Она кивнула и пошла за Григорием.

В малой гостиной было полутемно. Он закрыл дверь — не плотно, оставив щель, — и обернулся. Лиза увидела, как дрожат его руки, хотя в доме было тепло.

— Я не могу так уехать, — начал он. Голос его сорвался. — Я писал месяцами Лиза. А вы молчали. Та короткая записка, через Анну не в счет.

— Письма не доходили, — сказала она. — Я не знала.

— Теперь знаете. — Он шагнул ближе. — И я должен сказать, пока дорога не развела нас снова. Я люблю вас. Люблю, как не любил никогда и никого и уже не полюблю. Ваш муж — не ваша воля. Государь принудил вас, а не вы выбрали. Я видел, как вы несчастны. Он не любит тебя Лиза, и никогда не сможет полюбить тебя, как я. Ему и слово-то это неведомо, ведь его нет в инструкциях. –– Продолжал Устюгов сбиваясь с "вы" на "ты".

— Григорий Дмитриевич, — Лиза отступила на шаг.

— Беги со мной. — Он поймал её руки, поднёс к губам и стал целовать — запястья, костяшки, ладони, быстро, лихорадочно, как пьют в жажду. — Я увезу вас. За границу, куда угодно. Я всё устрою. Только скажите слово, и я не уеду один.

Лиза оцепенела. Губы его были горячие, мокрые, и от каждого прикосновения к рукам её передёргивало. Она рванула ладони к себе — он не сразу выпустил.

— Что вы делаете, — выдохнула она. — Что вы говорите. Я замужем, я…

— Он тебе чужой! Ты сама это знаешь.

— Отпустите меня.

Она дёрнулась сильнее, отступила к стене. Григорий снова потянулся к ней, и в этот миг дверь распахнулась.

На пороге стоял Верский.

Он не входил. Стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел на них. Взгляд его был пустым, безразличным.

— Карета подана, — сказал он ровно. — Вас ждут, Григорий Дмитриевич.

Григорий замер с протянутой рукой. Краска залила его лицо, от скул до шеи.

— Я объясню, — начал он.

— Не нужно. — Верский перевёл взгляд на Лизу, и ей показалось, что в комнате разом похолодало. — Елизавета Михайловна, проводите гостя.

Он посторонился. Григорий, не смея поднять глаз, прошёл мимо него вон. Лиза осталась стоять у стены, прижав руки к груди, и слышала, как в прихожей Анна говорит что-то звонкое, нарочито беззаботное, и как затихают шаги у крыльца.

Верский не сказал больше ни слова. Он закрыл дверь и ушёл.

Лиза сползла по стене на пол, уткнулась лбом в колени и сидела так, пока не услышала, как отъезжает карета.

Весь день он не заговаривал с ней. Ходил по дому как по чужому, запирался в кабинете, не выходил к ужину. Дети — Шурка и Ванька — боялись его и зачем-то даже в детской говорили шепотом.

К ночи Лиза не выдержала. Она спустилась в кабинет без стука.

— Вы снова молчите, — сказала она. — Вы приехали сюда не за мной, а чтобы уличить меня. И вы увидели то, что хотели увидеть.

Он поднял голову от бумаг.

— Я видел, как он целовал вам руки, — сказал он ровно. — И видел, как вы не бежали прочь.

— Я не знала, что он скажет. Он просил бежать с ним.

— И что вы ответили?

— Я велела отпустить меня.

Верский медленно поднялся.

— Вы были с ним наедине. За закрытой дверью. Он касался вас.

— Я не виновата в том, что он… я не поощряла его.

Лиза прижала ладони к груди, туда, где под платьем лежал медальон.

— Я беременна, — сказала она.

Верский замер. Лицо его не изменилось, только побелели губы.

— Поздравляю, — сказал он. И столько яда было в этом слове, что Лиза отшатнулась. — И от кого?

— Как вы смеете задавать подобный вопрос?

— Вы носите его портрет. Он ночевал в вашем доме. Вы ходили с ним под руку и ворковали. Вы сидели с ним за закрытой дверью, он целовал ваши руки, а вы благосклонно это принимали. И теперь, — он шагнул к ней, — вы ждёте, что я поверю, будто это мой ребёнок?

— Это правда.

— Правда, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, как рана. — Я не знаю, что из этого правда. Но это уже неважно. Ребёнок, чей бы он ни был, — наследник Стояновых. А я — лишь бастард Северского, которого государь приставил к вашему роду. Поэтому я признаю его. Признаю и воспитаю. Он будет носить ваше имя и ваш дар. Не моё.

Лиза смотрела на него, и в груди у неё что-то оборвалось.

— Вы не верите мне, — выдохнула она.

— Я не верю никому, — сказал Лавр. — Это единственное, что меня ещё не подвело.

Он обошёл стол и вышел. Дверь за ним закрылась.

Лиза осталась в кабинете дяди, среди чужих бумаг, и обхватила живот обеими руками.