Глава 29

Глава 29

Лиза проснулась затемно, осторожно зашла в комнату проверить сына. Вышла к реке прежде, чем дворня развела первый огонь в людской. На этот раз она поехала не к набережной, а дальше, за городскую черту, где Нева вытекала из Ладоги и вода была ещё по‑зимнему тёмной и холодной.

Берег там был низкий, изрытый полыньями. Лёд у кромки подтаял и дышал, как живой, — поднимался и опадал с тихим треском. Лиза сошла с возка, велела кучеру ждать и пошла к воде одна.

Она не знала, что скажет озеру. Все слова, которые приходили в голову, были человеческие, а Ладога человеческих слов не слышала. Лиза стащила перчатку с правой руки и опустила ладонь в воду.

Вода была не холодная — она была равнодушной. Такой бывает вода у самого дна, где не осталось ни весны, ни солнца, ни времени. Лиза почувствовала, как пальцы мгновенно потеряли чувствительность, и, вместо того чтобы отдёрнуть руку, вдавила её глубже, до запястья.

Она не просила. Она пробовала то, чего не пробовал ни один Стоянов из тех, о ком ей рассказывали: не напоминала океану, кто она, а спрашивала, кто он.

Ответ пришёл не гулом, не волной, а давлением — ровным, как будто на грудь легла каменная плита. В ушах зазвенело. Лиза увидела за опущенными веками не воду, а длинную тёмную толщу, уходящую вниз без конца, и в этой толще — нет, не лицо, не голос, а знание, что здесь нет ничьих имён. Ладога не признавала регалий не из гордости. Ей было безразлично.

Лиза разомкнула губы и сквозь звон выдохнула:

— Баржи. Хлеб. Дай пройти.

Давление не ослабло. Тогда она сделала то, от чего дядя предостерегал её ещё в детстве: перестала держать себя отдельно. Она перестала быть Стояновой, перестала быть женщиной, матерью, человеком с именем и тёплой кровью — и на один долгий миг стала просто местом, где вода встречается с берегом.

Озеро её не приняло. Но и не оттолкнуло. Оно как будто задумалось.

Лиза очнулась оттого, что кто‑то тряс её за плечо. Кучер, бледный, стоял над ней на коленях, повторяя:

— Барыня! Барыня, господи помилуй!

Она лежала на мокром песке, в двух шагах от воды. Правая рука по локоть была в иле, ноги не слушались. Лиза села, её вырвало жёлчью прямо на гальку. Кучер подхватил её под мышки, поволок к возку.

— Домой, — выговорила она. Голос был чужой, как из‑под воды.

По дороге она смотрела на серое небо и думала о том, что озеро всё‑таки услышало. Она не поняла, что оно ответило, но в груди осталось странное, ровное спокойствие — как будто кто‑то огромный согласился подождать.

Дома её уложили. Лиза пролежала до вечера, глядя в потолок, и только когда Шурка принесла ей тёплого молока с мёдом, села.

— Опять с озером говорили, — сказала Шурка не вопросом, а утверждением. — Ванька сказал, утопнете, а его потом в рекруты.

— Ваньке всё равно рано в рекруты, — Лиза отхлебнула молоко. — Пусть не боится.

Шурка села на край кровати, поболтала ногами.

— А что оно вам сказало?

Лиза задумалась.

— Ничего. Но я, кажется, поняла, почему баржи тонут. Озеру всё равно, что по нему плывёт. Оно не злое. Оно просто не видит нас.

— Да, странная вы барыня. Знамо дело, не видит, тож озеро! Откуда у него глаза возьмутся?!

— Примерно так, — Лиза усмехнулась. — Надо научиться быть заметными и важными для него.

Она допила молоко, вернула кружку. Внизу хлопнула дверь, и через минуту Верский возник на пороге. Вид у него был такой, будто он не спал вторые сутки: ворот расстёгнут, на виске — красная полоса от перчатки, которой он, видно, тёр лицо на ветру.

— Одевайся, — сказал он. — Поедем.

— Куда?

— Смотреть дом под школу. Государь уже подписал указ о наборе. Завтра туда свезут первых детей, а там до сих пор не топлено в западном флигеле, и крыльцо проваливается. Мне нужны глаза, которые умеют смотреть на то, что ниже человеческого роста.

Лиза села, спустила ноги.

— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой выбирать казённый дом для детей?

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной и сказала, что нам сделать, чтобы дети как можно меньше ощущали казённость этого дома. И Шурку возьми, думаю, она тоже сможет сделать несколько дельных замечаний.

— Хорошо, обожди полчаса, и мы будем готовы.

Дом под школу стоял на отшибе, за Обуховским мостом, вросший в апрельскую мокрую грязь, как старый зуб. Двухэтажный, каменный, с облупленной штукатуркой и решётками на нижних окнах — из тех зданий, что строили для присутственных мест, а потом десятилетиями не знали, чем занять. У крыльца их встретил смотритель, суетливый человек в засаленном вицмундире, и сразу зачастил про то, что дом крепкий, фундамент сухой, а печи нынче почищены.

— Крыльцо, — перебил Верский, не глядя на него.

— Что крыльцо?

— Вы на него сейчас ступили всей тяжестью. Оно под вами скрипит, и доски прогибаются.

Смотритель отступил на шаг, точно пол уходил у него из‑под ног. Лиза прошла мимо, взялась за перила — доска под ладонью была трухлявая, отдавала гнилью.

— Менять целиком, — сказала она. — Не чинить.

Внутри пахло холодной известкой и мышами. В западном флигеле действительно не топлено: изо рта шёл пар, на подоконниках лежал иней. Лиза шла из комнаты в комнату, трогала стены, заглядывала в печи, приседала у окон, проверяя, откуда дует. Верский шёл сзади, молчал, только иногда останавливался и стучал костяшками по раме.

Лиза с Шуркой прошли по всему второму этажу, придирчиво осматривая комнаты. Девочка деловито осматривала окна. Достала из кармана невесть откуда взявшуюся свечку и потребовала у Верского немедленно её зажечь.

— Зачем? — в замешательстве спросил он. — Светло же.

— Зажгите, и всё увидите, барин.

Шурка побежала со свечкой к окнам. Лавр сразу догадался, что хотел показать ребёнок. Почти у всех окон, стоило поднести её к подоконнику, пламя начинало плясать от потоков сквозняка.

— Тут, барин, сколько ни топи, всё холод зимой будет.

— Благодарю, что обратила внимание, сообщим плотникам.

— Здесь, — сказала Лиза, когда они дошли до угловой комнаты на втором этаже. Окно выходило на юг, в проёме было чуть теплее, и пол под ногами не гулял. — Спальня для младших. Старших — через коридор, там шире.

— А классные?

— Внизу, в бывшей зале. Там два окна, светло до полудня.

Верский записал что‑то в книжечку, не снимая перчаток. Смотритель топтался у двери, переминался.

— Завтра приедут каменщик и плотники, — бросил ему Верский. — Через неделю приеду я. Если к тому дню крыльцо будет так же ходить под ногами, я вас на нём и повешу.

Они вышли на воздух. Смеркалось. Лиза поёжилась, запахнула мантилью.

— Ты так и будешь пугать всех, кто попадётся под руку? — спросила она.

— Это единственный язык, который большинство служащих и чиновников понимают с первого раза.

Он подал ей руку, помогая сесть в возок. Рука у него была жёсткая, холодная, и он задержал её ладонь на мгновение дольше, чем нужно.

— Спасибо, — сказал он Шурке, когда возок тронулся. — Ты смогла оценить помещения, как человек, который сам жил на улице.

— Я не жила на улице. Только на чердаках! — возмутилась Шурка.

Лиза не нашлась с ответом. Возок катил по разбитой дороге, колёса хлюпали в талом снегу. Она смотрела на профиль Лавра — острый, усталый, с залёгшей у рта складкой — и думала о том, что он сегодня впервые за долгие недели не отворачивался от неё, а, наоборот, искал её глазами.

— Ты был прав, — сказала она тихо. — Про школу. Я всё утро хотела с тобой спорить, а теперь не буду.

Верский повернулся к ней.

— Отчего же?

— Потому что там, где я выросла, меня учили, что дар — это честь. А для этих детей дар — это то, за что их продавали. Теперь этот дар сделает их почти собственностью государства. Но если школа даст им хоть что‑то, кроме страха, пусть будет школа.

— Пока школа строится, детей поселят в восточном крыле нашего дома. За ними будут присматривать несколько офицеров, но я буду благодарен, если ты найдёшь время уделить им внимание. Они напуганы и плохо понимают, что происходит.

— Конечно, им нелегко пришлось.

Он долго молчал. Потом коротко, почти беззвучно выдохнул — и Лиза поняла, что это было его «спасибо».

Дома, уже ночью, она стояла у окна спальни и смотрела, как сын спит в своей колыбели. Внизу, в кабинете, горел свет. Лиза слышала, как Верский ходит по комнате — мерный, тяжёлый шаг, который за эти месяцы стал для неё почти родным.

Она думала о том, что завтра в дом привезут одиннадцать детей, и что она не знает ни одного из них по имени, и что ей почему‑то страшно за них так же, как за собственного сына.

За окном, далеко, за чёрной полосой замерзающей Невы, где‑то лежала Ладога — безразличная, огромная, не видящая человеческих бед.