Глава 32

Глава 32

Домой возвращались в сумерках. Пётр уснул, привалившись к её груди, рот приоткрыт, на губе пузырь слюны. Лиза смотрела на него и не могла оторваться — не потому, что он был красив, просто он был её.

Она поняла, чем платят. Не силой, не молитвой, не ожиданием. А тем, что у тебя осталось, тем что дорого, тем, что даёт бесстрастному озеру испытать живые эмоции. Странно, что ей никогда не приходило это в голову. Ведь знала о том, как греки и римляне бросали деньги и дорогие сердцу безделушки в воду. Выходит традиция эта родилась не на пустом месте. Вот и Ладога оказывается желала чувствовать. Значит, пока она будет готова отдавать чувства — её будут замечать.

За окном тянулся мокрый ельник. Верховые ехали тесно, двое чуть впереди. Лиза закрыла глаза и задремала, не выпуская Петра.

Проснулась она от крика.

Возок дёрнуло, лошадь шарахнулась, кто-то снаружи закричал не по-русски. Лиза успела только прижать Петра к груди и повернуться боком, закрывая его собой.

Удар пришёлся по плечу — не острый, а тупой. Возок накренился. Дверца распахнулась, в проёме мелькнуло чужое лицо, потом ещё одно. Снаружи грохнул выстрел, второй. Лошадь заржала, рванула, возок потащило по колее.

Лиза не видела боя. Она слышала только своё дыхание, свистящее, рваное, и лёгкое хныканье Петра, которого придавила собой. Плечо горело, левая рука не слушалась, но правой она держала сына так, что побелели костяшки.

— Госпожа! — гаркнули рядом. — Держитесь!

Возок снова тряхнуло и остановило. Пальба стихла. Потом наступила тишина, в которой Лиза различала только топот уходящих коней и чьи-то шаги по снегу.

— Уходят! — крикнули снаружи. — Один ранен, лежит!

Дверцу распахнул человек Верского. Лицо у него было в крови, но не его — чужой. Он увидел Лизу, прижатую к стенке, и вырубился из словаря почти беззвучно.

— Графиня ранена! Дмитрий, лекаря!

— Сначала сына, — сказала Лиза. Голос был чужим, сухим. — Проверьте сына.

Пётр плакал — и это был лучший звук из всех, что она слышала. Она разжала руку, ощупала его, целого, тёплого, живого. Тогда только позволила себе посмотреть на плечо.

Ткань дорожного платья была разорвана. Крови выходило немного, но боль накатывала волнами, и левая рука от кисти до локтя стала чужой.

В дом её внесли почти на руках. Верский встретил на крыльце — Лиза не поняла, откуда он узнал, но он уже был там, бледный, без сюртука, хотя на дворе стоял холод. Он не кинулся к ней, как делают в романах. Он шёл рядом, пока её вели, и молчал, и только желваки ходили под скулами.

— Мы живы. И я и Пётр живы, — сказала она, когда её усадили. — Слышишь?

— Молчи, — сказал Верский.

Лекарь осмотрел плечо. Кость оказалась цела — удар пришёлся вскользь, разорвал мышцу, оставил рваную рану. Пока её зашивали, Лиза кусала губу и смотрела в стену. Верский стоял у окна и не смотрел на неё.

Когда лекарь ушёл, он сам подошёл, сел рядом, взял бинт. Лиза не поняла сперва, что он делает, — потом увидела: он перевязывал её сам, поверх повязки, туже, чем нужно, и руки у него дрожали. Впервые за всё время, что она его знала.

— Вы, граф, кажется, за меня боитесь, — сказала она, чтобы не молчать.

Он не ответил. Только затянул узел и убрал руки, как от горячего.

Раненого нападавшего допрашивали в людской, не откладывая. Лиза не пошла — не было сил. Ей пересказали после, слово в слово, хотя она и так знала, что услышит.

Велено было взять «женщину и ребёнка». Не убивать на месте. «Господину нужны живыми».

Когда Верский вошёл к ней в спальню, она уже лежала, отвернувшись к стене. Пётр спал в колыбели у окна. Верский сел на край постели, не касаясь её.

— Им нужны не твои похороны, — сказал он. — Им нужен наследник. Они хотят вывезти наследника дара.

— Я знаю, — сказала Лиза.

— Тогда ты знаешь и то, что это не кончится. Пока Пётр жив и пока ты моя жена, они будут за вами охотиться.

— Я знаю.

Она повернулась к нему. В полутьме его лицо казалось вырезанным из серого камня.

— Что говорят твои цифры? — спросила она.

Он долго молчал. Потом сказал глухо:

— Впервые не сходятся. Я считал всю ночь. Они разбегаются, как крысы из трюма. Кроме одного.

— Какого?

— Павла убьют в ближайшие месяцы.

Лиза закрыла глаза. Боль в плече отступила, остался только холод, который шёл не от раны, а от этих слов.

— Что мы будем делать? — спросила она.

— Сначала –– постараемя выжить сами. Потом — спасти императора.

Он наклонился и поцеловал её в лоб — сухо, коротко, будто печать поставил. Потом встал и вышел, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать её дыхание.

Лиза лежала и смотрела в тёмный потолок. За окном скрипел снег под шагами караула. Пётр посапывал в колыбели, и этот звук был успокаивал эффективнее любых снадобий.

Слух пришёл в дом раньше, чем Лиза о нём узнала. Принесли его не агенты мужа, а Шурка, которой на дворе сказала кухарка, а той — сестра, служившая в Паленовом доме. Так всё и расходилось: не указом, а шёпотом по людским, от печки к печке, пока не дорастало до гостиной.

Верский был у императора, когда Лизе передали. Она стояла в детской, держа Петра на бедре, и слушала Шурку, не перебивая.

— Говорят, школа твоя, — сказала Шурка, глядя в пол, — не школа вовсе, а личная гвардия одарённых, чтобы своего царя поставить.

— Кто говорит?

— Все. У Палена в доме вчера говорили, нынче уже на рынке.

Лиза прижала Петра крепче. Он завозился, потянул её за косу. Она не почувствовала.

— Своего царя, — повторила она. — Господи. Он же не спит ночами, чтобы эти одиннадцать детей не остались на улице и при этом государство получило от них пользу. А они его в цареубийцы записывают.

— Знаете Елизавета Михайловна, сложно поверить, что кому-то может быть не плевать на чужих детей, просто так, из доброты душевной.

Лиза посмотрела на неё. Шурка стояла у двери, худая, снова в мальчишеской одежке, что надевала для визитов в город, хотя и имела приличные платья. Она говорила без злости, просто констатировала факт. Но в голосе её Лиза услышала то, что сама чувствовала: обиду на вопиющую несправедливость.

— Иди к себе, — сказала Лиза. — И никому больше про это. Ни слова.

Шурка кивнула и вышла, неслышно, как всегда.

Верский вернулся затемно. Лиза ждала в малой гостиной, не зажигая свечей, и услышала его шаги ещё с крыльца — тяжёлые, неровные. Он вошёл, остановился у порога, увидел её в темноте.

— Ты знаешь, — сказал он.

— Знаю.

Он снял сюртук, бросил на спинку стула, подошёл к окну. Свет от фонаря падал ему на лицо полосой.

— Павел вызвал меня, — сказал он. — Пален постарался: слух дошёл до него раньше моего доклада.

— Что он спросил?

Верский усмехнулся — коротко, без веселья.

— Зачем мне одиннадцать детей. Чему их учат. Почему вокруг моего дома ловят людей.

— И что ты ответил?

— Правду. Что детей спасают от английских пансионов, где из них делали оружие против России. Что ловят тех, кто следит за моей женой. Что школа — не гвардия, а лазарет для покалеченных даром.

— Поверил?

Верский помолчал, потирая переносицу.

— Не знаю. Ему докладывают о моей верности — Кутайсов, ещё кто-то. И тут же приносят донесения о «странностях» моих расчётов. Будто я просчитываю не грядущее, а собственное возвышение.

Он отошёл от окна, сел на край стола.

— Он колебался. Ты бы видела. Император Всероссийский, самодержец, сидел и не знал, кому верить — другу или доносчику. Я видел, как он перекладывает бумаги, лишь бы не смотреть мне в глаза.

— И что он сделал?

— Ничего. Отпустил. Милости не лишил. Но и не защитил. — Верский поднял на неё глаза. — Это хуже всего. Если бы он защитил — Пален отступил бы на время. Если бы обвинил — я знал бы, что проиграл. А так он оставил меня без опоры, без точки отсчета. И Пален это понял раньше, чем я вышел из кабинета.

Лиза подошла к нему. В темноте она не видела его лица, только угадывала по дыханию, где он сидит. Протянула руку, коснулась его плеча. Он не отстранился.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь Пален будет давить. Раз он не получил отпора, значит, почуял слабину. И будет бить, пока император не поддастся.

— А ты?

— А я не могу выбирать за него. Я могу только считать.

Он накрыл её ладонь своей — сухой, горячей, несмотря на холод в доме.

— Он уже не верит никому. Это хуже, чем если бы верил Палену.