Глава 9

Глава 9

Гатчина встретила её трескучим холодом. Осень уже окончательно сдала свои владения зиме, а та безжалостно содрала остатки листьев с деревьев, и укрыла землю белоснежной периной. Карета остановилась у парадного крыльца, и лакей опустил подножку. Лиза выбралась наружу, оправила полы дорожного салопа и подняла голову к фасаду. Дворец стоял перед ней как-то не по-петербургски приземистый, тяжёлый, с круглыми башнями по углам, похожий не то на крепость, не то на загородный манеж. Строгость и величественность его линий, удивительным образом отражала характер его хозяина. Окна горели уютным свечным светом, пробуждая в путниках желание поскорее оказаться внутри.

Вестибюль и лестницы не уступали великолепием Павловску. Прислуга скользила вдоль стен, кланяясь торопливо и тут же отводя глаза. Лиза стянула перчатки — пальцы слушались плохо, их свело от влажного холода. Ей пришлось сжать руки в кулаки, чтобы унять мелкую дрожь, иначе это увидели бы.

— Княжна, прошу за мной.

К ней подошла статс-дама — пожилая, прямая, с таким лицом, будто его накрахмалили вместе с чепцом. Лиза кивнула и пошла следом, стараясь держать спину.

Малиновая гостиная оказалась не малиновой, а тускло-розовой, с выцветшими от времени штофными стенами. Посреди стояла канапка с гнутыми ножками, у окна — туалетный столик, уже заставленный банками с пудрой, шпильками и лентами. Лиза остановилась у порога. Она ожидала, что увидит здесь кого-то знакомого, хотя бы Анну Устюгову, но в комнате находились только придворные дамы.

Лизу поприветствовали, усадили в одно из кресел и налили вина. Дамы пытались поддерживать светскую беседу, но та отчего-то не клеилась.

Вошла императрица Мария Фёдоровна — без церемоний, быстро, но всё равно все в комнате как-то разом подобрались. Лиза присела в реверансе.

— Рада приветствовать вас, Елизавета Михайловна! Позвольте сегодня мы с его величеством исполним роль вашей семьи, раз Господь распорядился забрать ваших родителей так скоро.

— Это огромная честь для меня, — Лиза ничуть не лукавила, честь и правда была невиданной.

— Милое дитя, наша обязанность, как монархов заботиться о благополучии своих поданных. Не смущайтесь так, поднимите на меня свой взгляд, позвольте разглядеть вас получше , — императрица взяла её за подбородок, повернула лицо к свету. — Очень бледна. Но дочего же глаза хороши! дайте-ка мне рассмотреть какого они цвета.

До Лизы донесся шлейф восхитительного, свежего аромата лавандовой воды и ландыша. Пока императрица с интересом разглядывала её, Лиза украдкой рассматривала императрицу, и пришла к выводу, что слухи о её безупречности ничуть не преувеличенны.

–– Карие, Ваше Величество, самые обычные.

–– Не скромничайте дорогая, уверена эти темные омуты вкупе с пожаром ваших прелестных локонов растопят наконец одну северную глыбу льда, совсем позабывшую, что он человек.

Она отошла, осмотрела зал.

— Свечи добавить. Здесь слишком мрачно.

И к Лизе:

— Улыбнитесь княжна. Нынче день не для слёз.

Лиза сжала губы. Слёз не было. Было другое. Что-то в груди, словно схватило сердце , сжимало и отпускало, сжимало и отпускало, как кулак.

В Тронный зал её ввела сама императорская чета. Музыка ещё не играла, только гудел, как улей, негромкий говор. Лиза не различала слов, но чувствовала, как головы поворачиваются в её сторону. Она заранее знала, о чём шепчутся: о том, что княжна Стоянова идёт под венец с бастардом. О том, что император устроил это насильно. О том, что род Стояновых, почитай, пресёкся. Каждое слово она дорисовывала сама, и от этого шепот казался громче, чем был.

В середине зала, Павел передал её руку Верскому. Он двигался без тени напряжения, как человек, привыкший к тому, что на него смотрят. Лиза искоса глянула на его профиль — резкий, собранный, с крепко сжатыми губами. Он не брал её под руку, а держал локоть на почтительном расстоянии. Пальцы в белой перчатке были холодны даже сквозь шёлк.

Они остановились перед троном. Павел с императрице взашли на свои места, и окинули зал взглядом.

Вся церемония прошла для Лизы, кака в тумане. Она не помнила, как началась молитва, и когда в руках у императрицы появились иконы, для благословения жениха и невесты. Слова священника шли мимо, как вода. Она опустила взгляд и увидела перед собой поднос с кольцами. Золото было тусклым в свечном свете, будто нагретым изнутри.

Верский взял кольцо первым. Перчатки были сняты, и их руки соприкоснулись кожа к коже. Это был единственный раз за весь вечер, когда его рука дрогнула. Он надел его на палец Лизы не глядя, зато сжал её ладонь так, что пальцы занемели.

— Объявляю вас обручёнными, — произнёс священник.

Зал выдохнул. Кто-то захлопал.

После церемонии начался бал. Лиза стояла у окна, сжимала в руке бокал с тёплым вином и смотрела, как по залу скользят пары. Музыканты заиграли менуэт. Казалось сам воздух гудел от разговоров, смеха и музыки

Верский стоял поодаль, у колонны. К нему подходили, кланялись, что-то говорили. Он отвечал скупо, не меняя выражения лица. Лиза видела, как одна из дам, жена сенатора, кажется, поднесла веер ко рту и наклонилась к соседке. Взгляд у неё был любопытный и злой.

Лиза отвернулась.

Во время второго танца, полонеза, она оказалась с Верским рядом. Таков был порядок — обручённым надлежало открывать круг. Он взял её за руку и повёл медленно, как по линейке. От него пахло чем-то горьким, не то табаком, не то одеколоном, и конечно хвоей. Лиза чувствовала его ладонь у себя на талии. Тепло пробивалось сквозь шёлк платья.

— Ты держишься, как на похоронах, — сказал он негромко.

— А ты — как на строевом смотре.

Верский чуть повернул голову. Его глаза блеснули в свете люстр.

— Ну вот, уже есть чему радоваться, — он улыбнулся уголком рта. — Слова тебе ворочают.

Лиза хотела ответить, но пол повернулся под ней, и она едва не сбилась с шага. Вино тёплым комком встало в горле.

Следующий час она держалась с гостьями. Улыбалась, кивала, слушала поздравления, из которых половина звучали как вопрос. Ближе к полуночи, когда танцевать стало невозможно от усталости, она вышла из Большого зала в галерею.

Здесь было тихо. Вдоль стен тянулись белые мраморные статуи, в полумраке они походили на застывших гостей. Лиза остановилась у одного из окон и прижалась лбом к холодному стеклу. Сердце колотилось медленно и сильно, будто хотело выломать рёбра.

Следом шаги. Она услышала их за миг до того, как обернулась.

Верский стоял в конце галереи.

— Тебя разыскивает императрица. Тебе надлежит показаться перед дамами.

— Я устала.

— Я задавал вопрос о вашем самочувствии?.

Он подошёл ближе. Его тень легла на пол и накрыла подол её платья. Лиза не отступила, хотя каждая мышца кричала ей это сделать. Он наклонился — совсем близко, так, что она услышала его дыхание.

— Ты боишься меня, — произнёс он тихо, как будто констатируя.

— Нет.

— Тогда перестань дрожать и иди в зал. Не заставляй её величество ждать.

И он вновь ушел, оставив за собой последнее слово.

Она вернулась в зал, подавив возникшее из упрямства желание остаться в галлерее.

Музыканты уже настраивали инструменты, пары выстраивались для заключительного котильона. Лиза встала в первую линию, не глядя по сторонам, и почти не удивилась, когда Верский занял место напротив. Он сделал это беззвучно, как если бы весь вечер только и ждал случая подойти.

Первая фигура началась с поклона. Она присела, опустив ресницы, но всё равно видела его сапоги — чёрные, начищенные до блеска, и край белого жилета. Потом он взял её за руку, и сквозь перчатку она ощутила всё то же сухое, цепкое тепло. Он вёл её в круг, и она двигалась, как деревянная кукла на верёвочках, ноги слушались только потому, что знали порядок шагов.

— Вы не танцуете, а исполняете повинность, — заметил он, когда музыка сменила темп и они на миг сошлись лицом к лицу.

— А вы, кажется, получаете удовольствие, глядя, как я это делаю.

— Не без того.

Лиза сбилась с шага, и Верский, не сбавляя хода, поддержал её за локоть. Пальцы скользнули выше, к запястью, надавили на жилку — настойчиво, точно хотели сосчитать её пульс. Она почувствовала, как сердце подпрыгнуло и зачастило, ударившись о рёбра. Он не должен был её касаться так. Она не должна была позволять.

Во время третьей фигуры их развели в разные стороны: она пошла к одной паре, он — к другой. Лиза переводила дыхание, улыбалась чужому кавалеру, говорила что-то пустое о свечах и о том, как зима рано легла в Гатчине. Но краем глаза она искала его, и когда они снова сошлись, её ладонь уже была влажной под перчаткой.

— У вас лоб блестит, — произнёс Верский, и в голосе не было насмешки, только констатация.

— Здесь душно.

— Помнится несколько минут назад вы замерзли до дрожи. Так быстро согрелись?

Она вскинула голову. Он смотрел не на неё, а куда-то поверх, на линию её волос, как будто изучал причёску. Потом взгляд опустился ниже, к губам, и задержался на мгновение дольше приличного. Лиза почувствовала, как внутри всё сжалось, будто перед падением. Она хотела напомнить себе, что этот человек, возможно, убил её дядю. Что его руки, возможно, держали не только письменное перо и станы прелестеых дам, но и что-то куда более смертоносное. Только тело отказывалось помнить. Тело помнило только жар, который поднимался от его ладоней через шёлк и перчатки, и то, как сладко сжималось внизу живота от каждого его шага в такт музыке.

Котильон кружил, менял партнёров, возвращал их друг к другу. В последней фигуре Верский встал позади, взял её за талию обеими руками — так, что она почувствовала его грудь за своей спиной, — и повёл в медленном повороте. Дыхание его коснулось её затылка, тёплое, с горчинкой табака. Лиза закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо дяди — серое, с провалившимися висками, каким она видела его в гробу. От этого видения её передёрнуло, она попыталась отстраниться, но Верский удержал её, и она поняла, что не может вырваться. Не потому, что руки его были сильны, а потому, что какая-то часть её не хотела этого.

Музыка оборвалась. Он выпустил её так резко, что она покачнулась. Зал зааплодировал. Верский уже отступил на шаг, поклонился — коротко, не глядя ей в лицо. А Лиза осталась стоять, прижимая пальцы к талии, где ещё горели следы его ладоней, и не могла понять, чего в ней больше: облегчения или тоски от этой внезапной пустоты.