Глава 27

Марина

Шутил, шутил, а потом смотрит на меня внимательно:

— Все в порядке? Точно?

Ну, я знаю, что меня иногда надо действительно на откровенность вызывать, доставать из раковины под названием "Все отлично!", но он-то откуда знает? Может, по своему опыту и знает… А, может, на близких людей настраивается и просто чувствует. Ничуть этому не удивлюсь, потому что он часто мое состояние улавливает.

Но сейчас обо мне беспокоиться не надо — в том, что делаю, я не сомневаюсь, и меня точно никто не заставляет.

Мне всегда очень нравились такие отношения, когда двое понимают друг друга с полуслова, и шутят так, что посторонние не поймут. Такие шутки хороши и между близкими друзьями, но друзья не принадлежат тебе целиком и полностью, а вот между любовниками…

Да, забавно: Илья считает, что это ему повезло, а я вот убеждена, что и мне тоже.

***

Смугловатая кожа плеч — Марина снова удивляется, как это сочетается со светлыми волосами — исчерчена, если приглядеться, тонкими белесым полосками — шрамами. Не всплошную, но вот тут… и там…

Илья уже сам понимает, что надо было… что? Не поворачиваться спиной? Сказать: "Не надо меня жалеть"?

Мприна в прошлый раз умудрилась не увидеть этих отметок, но не сейчас.

Хорошо, что он всё-таки рассказал ей вкратце, где побывал, потому что начать этот рассказ сначала он был бы не в силах. Тогда уж проще надеть маску успешного человека, и пусть все отношения будут на расстоянии: "Как я рад вас видеть", а в ответ: "Да, замечательно, что нам удалось пообщаться".

А у Марины ошибкой было то, что она, шутя, начала Илью раздевать — сняла черный бархатный сценический пиджак, расстегнула тонкую белую рубашку, а потом стянула ее с плеч.

"Лучше бы сама разделась, или ему позволила себя раздеть — точно бы оба отвлеклись. А сейчас вот отвлеклись, да не на то, что нужно…"

Она положила руки ему на плечи, поцеловала чуть заметные шрамы.

— Вот так продолжай, но ни о чем плохом не думай, — Илья развернулся к ней и спрятал в объятиях. — Не делай из меня принцессу нервную, — повторил он когда-то сказанное. — Ничего не случилось, а то, что было, давно прошло. Я больше не позволю прошлому испортить жизнь ни тебе, ни мне.

— Ты прав, — выдохнула Марина ему в грудь. — Все закончилось. Если об этом каждый раз вспоминать — много чести этим гадам будет. Но почему какая-то тварь — и я даже не имею в виду эту гадину! — почему кто-то живет себе спокойно, и никаких проблем не знает, а тебе… — и она не стала заканчивать фразу, опасаясь, что голос выдаст.

— К черту! — внезапно ответил Илья. — Я когда-то был действительно не в себе, и, если бы меня Анита не удержала, не знаю, что могло бы случиться. А сейчас… могу спокойно смотреть людям в лицо и говорить об этом. Даже шантажировать прошлым меня, пожалуй, не получится. А тебе я сейчас настроение испортил, жаль…

— Нет, не испортил.

Игры, наверное, будут в следующий раз; а сейчас Марина, чуть выбравшись из его объятий, погладила плечи и спину, изгиб позвоночнка… потом обвела пальцами ключицы и поцеловала — почему-то ей безумно хотелось сделать это еще тогда, когда он был "ничейным" и ей не принадлежал даже в мечтах.

Она, довольно улыбаясь, была готова к тому, что Илья, конечно, позволит ей воспользоваться его телом, как ей того захочется, но он, неожиданно, откровенно млел под такими простыми прикосновениями. Словно человек, изголодавшийся именно по этому — даже не по сексу, а по женским прикосновениям, близости любимой.

Они уже давно переместились в спальню, и Илья, наконец, рискнул позволить себе продолжение.

— Какое интересное платье… его можно не снимать? — спросил он, лаская обнаженную спину девушки.

— Ну, если получится без этого, — мурлыкнула Марина. — А если попросишь, подскажу, где застежка.

Почти невесомые белые кружева оттеняют легкий загар кожи. При своей любви к цветным и ярким женским штучкам, она почему-то достала сегодня именно этот белый комплект, показавшийся ей и красивым, и удобным.

"Нет, белое платье не хочу, максимально — вот такие белые кружавчики", — улыбнулась она про себя, раскинувшись на покрывале и призывно поглядывая на Илью. А потом почему-то Илья оказался лежащим на кровати, а она — сверху.

Марина

Дразнить я не умею — понимаю сейчас со всей ясностью. Только не после того, как я снова, как и в первый раз, восхитилась им на сцене. И Илья, похоже, это прекрасно понимает — что-то вижу такое хитрое в его глазах. Но не насмешку, нет. Поэтому я просто улыбнусь и сделаю то, чего мне хочется, совершенно не заботясь, как это выглядит со стороны, что он может подумать, с кем сравнить… Никто со стороны за нами не наблюдает; ни с кем он меня сравнивать не будет, а если и будет — сравнение в мою пользу.

— Что бы с тобой такое страшное сделать? — озвучиваю я свои сомнения. А потом, неожиданно для себя самой, говорю совсем о другом:

— Ты же понимаешь, что мог бы делать все, что угодно, и я бы все равно… была с тобой, молилась на тебя? — Окончание фразы остаётся только в моей голове, но он все прекрасно понимает. И понимающе улыбается:

— Нет. Даже не в том дело, что я бы не стал этим пользоваться. Просто ты не такая. Ты не забудешь себя, и не простишь все, что угодно.

— Да? Я не такая? — Если он так считает, это хорошо. Наверное, я тоже какой-то ерунды боюсь, и это понятно со стороны.

***

Марина вспомнила, что ей нравилось темноволосые, мускулистые, яркие, если можно так сказать, мужчины… Кажется, тогда она ошибалась — или просто настоящая любовь ломает все стереотипы, прошлые предпочтения? Когда Илья впервые оказался так близко на сцене, она впечатлилась, почти влюбилась, но — почти. Зная, что этот человек недостижим, она специально поставила эту стену: " Он просто талантливый исполнитель, чьего выступления я буду ждать. Но я не буду думать о нем, как о реальном человеке, который может быть рядом. Он не для меня".

А вот потом… с каждой живой встречей он нравился все больше; ей не стали нравиться все блондины вообще — ей понравился именно он.

Мелькнула мысль, что, благодаря своей второй работе — хобби, не приносящей ощутимого дохода, она может гордиться своим телом — конечно, нет предела совершенству, но она почти его достигла в собственных глазах. Никакой болезненной худобы и тончайшей талии, но упругая, с лёгким загаром кожа, мускулы — не перекачанные, а именно такие, которые нравятся ей самой и мотивируют ее девочек стремиться к подобному… даже кубики на животе появляются, когда у нее бывает достаточно времени, и она занимается с особым энтузиазмом.

Может, кто-то из мужчин и испугался бы сильной женщины, но вряд ли Илья из таких. Он и сам явно бывает в тренажёрном зале, а, может, и ещё на каких-то тренировках. Всё-таки выступления даже в том мюзикле, который она видела, требовали очень серьезной подготовки.

Илья, не дожидаясь окончания ее душевных метаний, обнимает ее и укладывает на постель рядом, внимательно отслеживая реакцию — вдруг она против? Никаких возражений не последовало, и он целует высокую грудь, то касаясь кружев, то возвращаясь к теплой гладкой коже. Потом поцелуями спускается вниз по животу, но тут Марина его останавливает.

— Нет, я первая начала, — смеётся она.

Она запускает пальцы ему в волосы — да, эта длина ей нравится — не короткая спортивная стрижка, а что-то на грани допустимой для мужчины длины, когда он ещё не становится похож на бунтаря-рокера; и как-то интересно выбрит висок…

Волосы… и вдруг она вспоминает про сережку — да, вот она, та самая капелька, почти скрытая под волосами, но она-то помнит! Кстати, что же она значит? Ладно, потом спросит; может, это просто невинная слабость — Илья имеет право! Зато можно легко сжать зубами мочку уха — и она чувствует, как Илья сдерживает дрожь. Интересно, интересно — такой чувствительный?

Она обводит кончиками пальцев ушную раковину, задерживаясь на капельке-сережке. Она ещё совершает самые невинные прикосновения, а мужчина под ними напрягается, и явно не от страха или отвращения…

— Смотри-ка, и привязывать не надо, — шепчет она.

— Лучше привяжи, — тихо выдавливает в ответ Илья.

Марина не отвечает, и, погладив напряжённые плечи, спускается чуть ниже; потом, тоже осторожно, прикусывает сосок, переходит ко второму, затем попеременно берет их в рот и языком исследует кожу вокруг.

— Девочка, ты садистка, — Илья тяжело дышит, и говорит явно с усилием.

— Все может быть, — легко соглашается девушка. — Раньше я не знала об этом, но теперь так нравится…

Она уже оценила его выдержку, и решение играть по ее правилам, хотя он явно терпит из последних сил.

Она наклоняется над ним, потом почти ложится, чувствуя, как сильно он себя сдерживает…

Она ещё не разделась полностью, а на нем все ещё остаются брюки — видимо, это нужно исправить.

Белье она пока не снимает, и специально не встаёт, а, спускаясь, старается касаться его тела, и одновременно расстёгивает его брюки и пытается их снять.

"За сдержанность надо дать, даже не знаю, какого размера, медаль" — Марина утыкается лицом Илье в живот, беззвучно смеясь, а он наконец не выдерживает и высвобождает руки, обнимая ее и притягивая ближе.

— Садистка, самая настоящая, — шепчет он ей в волосы.

— Ладно, уговорил, — улыбается Марина, — можешь с меня все снять.

Волбще-то, через лёгкие кружева чувствовать его возбуждение — тоже интересный опыт и интересные ощущения, но вряд ли они вытерпят дальше.

Неизвестно, был ли у Ильи большой опыт в расстёгивании застёжек у женщин, или просто горячее желание — он быстро, но бережно избавил Марину от белья, и явно хотел оказаться сверху, но сдержался.

— Можно, как ты захочешь, — разрешает его сомнения Марина. — Мне все нравится.

***

Илья крепко обнимал Марину, восстанавливая дыхание; она положила голову ему на плечо, совершенно ни о чем не думая, ни в чем уже не сомневаясь, просто наслаждаясь близостью любимого человека.

— Хочешь, отнесу в душ? — Илья, кажется, переоценивал свои силы, но честно хотел поухаживать.

— Нет, ты не дойдешь, и я не дойду. Хочу просто спать. Все завтра.