Глава 25

— Не будет никаких встреч и разговоров с журналистами, — лёжа на кровати в отдельной палате больницы министерства обороны, куда меня привезли с аэропорта вчера, «обрадовал» я Щитова, который зашёл поинтересоваться моим здоровьем, а также оповестить, что на завтра назначена большая встреча здесь же в актовом зале.

— Как это? — удивился он, удивлённо смотря то на меня, то на Кузнецова, — ты Ваня не дури, уже всё договорено.

— Да мне …всё равно, Николай Петрович, — поправился я, чтобы не грубить, — я свои обязательства выполнил, принёс три золотых медали, теперь пока не будут выполнены мои условия, я и шага не сделаю, не говоря уже о беге.

— Вон как ты заговорил, — всплеснул он руками, — всего пара медалей и уже корона на голове появилась?

— Если быть последовательным, то я говорил об этом в самом начале, вы эти условия приняли, поэтому не нужно обвинять меня в том, чего нет. Я условия выполнил, вы нет, поэтому никаких скидок на ситуацию и вхождение в положение. Вы помогаете мне, я вам, такие были условия сделки.

Щитов посмотрел на Кузнецова, тот развёл руками. Буркнув то, что он обо мне думает, он ушёл, явившись с генералом Зверевым. Тот мгновенно при виде меня покрылся красными пятнами, стал орать, почему я лежу, на что получил спокойный ответ, что у меня разорваны связки, что ещё больше взбесило его, он орал так, что слюни летели на кровать, а его очки едва не слетали с носа.

— Поэтому встал и быстро пошёл навстречу.

— Вы правы товарищ генерал, — согласился я, — наверно я схожу навстречу, вот только со спортивным клубом «Динамо», думаю их заинтересует самый быстрый человек в мире.

Генерала от моих слов только что инсульт не разбил, он, грозя мне всяческими карами, быстрым шагом вышел из палаты.

— Зря ты Ваня, — Щитов покачал головой, — он это запомнит.

— Николай Петрович вот мне честно плевать, — отмахнулся я, — если так уж совсем честно разобраться, никаких бумаг лично я не подписывал. Поэтому если хочет, может предъявлять свои претензии тем двум, кто это сделал.

Он покачал головой и вышел тоже из палаты.

— Николай Петрович дело говорит Ваня: теперь ни премий, ни медалей, ни званий тебе за чемпионат не будет, — Сергей Ильич, сел рядом, — оно тебе надо? Сходил бы, помолчал, а так глядишь и твою просьбу бы выполнили.

— А в них ли счастье Сергей Ильич? — спросил я его, — вспомните были до 1948 выплаты за ордена, где они сейчас? А как народ ограбили после войны, реформой 47-го года? Никто не знает, что будет через двадцать лет, может такие как этот станут резко забывать, кто избавил мир от нацистов.

— Ваня, страна была в руинах и не тебе рассуждать, кто был прав, а кто нет, — тут же посуровел он, — не дорос ещё.

— Вы правы, простите, — повинился я.

— И давай-ка Ваня эти свои опасные темы прекращай, — он внимательно посмотрев в сторону двери, повернулся ко мне, — уже не первый раз я от тебя слышу такие антисоветские разговоры, будто тебе что-то государство наше должно. За такое сразу отправишься на лесоповал, не посмотрят на заслуги, если узнают. А настучат на тебя тут же, поверь, завистников кругом хватит.

«Бл…ть, — тут до меня дошло, что я немного перепутал времена, сейчас за мои речи, и правда недалеко до мест не столь отдалённых. Нужно прекращать подобную риторику и переходить на шаблонные коммунистические лозунги, что я зря что ли газеты читаю обо всех происходящих событиях и могу цитировать по памяти любого министра или руководителя ЦК».

— Вы снова правы Сергей Ильич, — покаялся я, — просто я, как представитель нового поколения переживаю за ваши достижения, не хочу, чтобы об этом забыли.

— Такое Ваня, никто и никогда не забудет, — стал оттаивать он, впервые за разговор улыбнувшись, — эта война останется в людских сердцах навсегда.

«Эх, Сергей Ильич, — с тоской вспомнил я, как нацисты по всему миру подняли голову в моём будущем, — знали бы вы».

— Ладно, давайте поговорим о простых вещах, — постарался я сменить тему, — мне прописали постельный режим на месяц, а это значит мне нужно чем-то себя занять.

— Да, точно ты же школу уже окончил, — вспомнил он мой аттестат, — а что ты хочешь?

— Мне нужны преподаватели риторики и английского языка, причём нешкольный английский уровня London is the capital of Great Britain, а дипломатический, для свободного общения с иностранной прессой. Не хочу я повторения венгерских газет. Я должен отвечать на эти гнусные инсинуации, позорящие честь нашей страны.

— Ваня! — тренер удивлённо на меня посмотрел, — это не твоего ума дело! Ты бегун! Вот и бегай! А для болтовни другие люди есть.

— Ну нет, Сергей Ильич, если позорят честь моей страны, я не буду на это просто смотреть. Вот взять, например, Юрия Алексеевича Гагарина, вы что, тоже скажите, что если он космонавт, то пусть только летает? И молчит, когда страну грязью поливают?

Кузнецов рассмеялся.

— Ну ты Ваня и сравнил жопу с пальцем, где Гагарин и где ты!

— Ну вот я, например, считаю, что парень прав, — раздался весёлый голос в проёме палаты, — что Гагарин точно не стал молчать, если бы при нём его страну стали поливать грязью.

— Да откуда…, - взъерошенный Сергей Ильич, повернул голову и посмотрел туда же, куда и я. В палате воцарилось молчание, и мы тупо как два барана с ним, смотрели на лучезарную улыбку первого человека в космосе, стоявшего в больничном полосатом халате и тапочках.

— Гагарин, — тренер пришёл в себя первым, подскочил со стула и бросился приглашать его войти.

Я тоже попытался хотя бы сесть, поскольку находился в глубочайшем шоке. Масштаб личности этого человека, трудно было описать словами.

— Лежи, лежи! — Гагарин сделал пару быстрых шагов и остановил мои попытки подняться, — врачи тебе же постельный режим прописали, как мне сказали.

— Но…но…, - я стал заикаться, — я так не могу, вы же Юрий Алексеевич! Первый из всего человечества в космосе!

Он громко расхохотался.

— Ну ты тоже, я читал, стал первым, — уселся он рядом, а в дверях стали топиться очень много других больных и медсестёр, восторженно смотрящих на Гагарина.

— Мой рекорд люди побьют ещё много раз, в этом нет сомнений, ваш — нет! — возмутился я, его сравнением, — вы — это человека мира! Всеобщее достояние!

Он снова расхохотался.

— Предлагаешь сделать из меня чучело и выставить в музее? — стал он вытирать слёзы с глаз.

Вспомнив, что этот великий человек погибнет уже через пару лет, мне стало грустно.

— Нет, но вот насчёт стеклянного колпака, чтобы беречь вас, я бы точно подумал.

— Юрий, — улыбнулся он, завораживая меня душевностью и простотой, которая от него исходила и протянул мне руку, которую я тут же пожал.

— Иван. Только простите я буду вас называть Юрий Алексеевич, вы для меня слишком недосягаемая величина, чтобы я панибратство тут разводил.

Он хмыкнул, а я всё никак не мог поверить, что сижу рядом с человеком, любовь к которому страна и народ пронесла через все невзгоды и года. Чьё имя никогда не мелькало в чём-то грязном или предосудительном, таким человеком ещё нужно было постараться быть. И вот я сижу рядом с ним, простым, улыбчивым на вид человеком. У меня от подобной мысли все волосы по телу дыбом встали.

— Ну и раз я для тебя являюсь авторитетным человеком, то меня тут попросили, поговорить с тобой, раз уж я рядом отдыхаю, — признался он.

— Юрий Алексеевич, как вы относитесь к тому, чтобы люди нарушали свои обещания? — я понял, почему он оказался у меня возле палаты.

Поняв, что разговор серьёзный, Сергей Ильич бросился к двери, и под недовольные голоса стоящих в коридоре, закрыл дверь, подперев её своим телом.

— Негативно отношусь Иван, — стал серьёзным и Гагарин.

— Вот тогда рассудите нас, я сказал, что согласен выступать, если меня обеспечат всем необходимым для тренировок и дадут встретиться с одним человеком, мне это пообещали, свою часть сделки я сдержал, даже завоевал три золотых медали, а вот они нет.

Он задумался.

— Давай сделаем так. Завтра ты всё же выступишь, слишком много уже приглашённых, а я обещаю, что лично приложу все силы, чтобы ты встретился с нужным человеком, если он конечно гражданин СССР.

— Конечно, небританская же королева, — я обиженно на него посмотрел, — это следователь МУР-а, Владимир Павлович Арапов.

— Тогда думаю, проблем не должно возникнуть, — он протянул мне руку, — договор?

— Да конечно Юрий Алексеевич, — закивал я, скрепив рукопожатие.

— Пойду, успокою кое-кого, — он посмотрел на потолок.

— Юрий Алексеевич, а можно ещё одну просьбу, лично к вам?

— Ваня! Имей совесть! — мгновенно у двери возмутился Кузнецов, — берега-то нужно видеть.

Но Гагарин наоборот, только рассмеялся и остановился у кровати, внимательно слушая.

— Как будет у вас время, можно будет вместе сфотографироваться и получить ваш автограф? — стеснительно спросил я.

— Хорошо, если пообещаешь мне выиграть золото Олимпиады, — хитро прищурился он, — читал я, что слабы мы стометровке.

— Юрий Алексеевич, я приложу все свои силы! — я приложил руку к сердцу.

Он улыбнулся, кивнул и открыв дверь вышел в коридор, попав к взволнованной толпе людей, которые здоровались с ним, спрашивали о делах и просто радовались, что его увидели.

К кровати вернулся мой тренер, покачивая головой.

— Кому расскажу, ведь не поверят, что сегодня Гагарина видел и даже руку ему жал.

— А представляете в каком шоке я, Сергей Ильич, — я был в похожих с ним чувствах, — это мой кумир детства!

Мы оба замолчали, приходя в себя от встречи.

***

Вечером я снова попал в руки врачей, а уже утром мне принесли новенький костюм и пришлось в него влезть, несмотря на больную ногу. В таком виде и отправился в столовую, где пообедав, и опираясь на плечо Сергей Ильича, мы пошли в актовый зал. На неё я не наступал, ковыляя на костыле под левой подмышкой.

Сама встреча заполнилась мне приторными однотипными речами, бурными аплодисментами и разглагольствованиями секретарей партии и комсомола. Сорокалетние руководители комсомола со всех сил делали вид, как их интересуют дела молодёжи, а все остальные делали вид, что им верят. Причём почему было столько истерики из-за моего присутствия здесь, я так и не понял, поскольку за все четыре часа бесконечной говорильни, со мной дали пообщаться журналистам и позадавать вопросы только один раз и то на десять минут, всё остальное время, я был мебелью. Ну, зато хоть руководство своё порадовал, поскольку тоже отвечал только лозунгами, цитировал Ленина, Маркса и Брежнева.

В конце была небольшая фотосессия, меня с медалями, ответственных товарищей с медалями и мной, затем, когда обезьянка стала не нужна, её отправили отдыхать и набираться сил.

У меня много слов вертелось на языке, когда Сергей Ильич помогал мне раздеться, но я помнил наш с ним разговор и заткнулся.

«Улыбаемся и машем, — только и крутилась эта фраза в голове, чтобы себя успокоить».

***

— Добрый день Иван, — услышал я голос, который заставил меня вздрогнуть, повернув голову и отложив кипу газет я увидел того человека с которым разговаривал в Венгрии.

В этот раз у него тоже были газеты, и он сняв шляпу, повесил её на крючок у двери, где висели мои костыли и закрыл дверь.

— Здравствуйте …

— Можешь называть меня товарищ Белый, — он по-хозяйски пододвинул стул, стол к моей кровати и положил газеты на него. Все они были на английском. Он выжидательно посмотрел на меня.

— Если это такая проверка, что я сейчас радостно брошусь читать газеты на английском, чем обеспечу вам новую звёздочку на погонах, то я вас разочарую, я не знаю этого языка.

Он широко улыбнулся.

— Ну попытка согласись, была хорошая, вдруг бы сработала.

— Что пишут наши заграничные не друзья?

— Как интересно ты их назвал, — снова широкая улыбка, — чем это американцы тебе успели насолить?

— Ну, можем конечно начать с того, что пока наш народ проливал кровь за свободу всего мира от нацизма, они спокойно торговали с фашистами, и, если бы не японцы с Перл- Харбором, никогда бы наверно не высадились в Нормандии, получая деньги как от нас за ленд-лиз, так и от них.

— Да? — удивился он, — для парня из далёкого посёлка очень зрелые рассуждения. Что ещё?

— Карибский кризис, Корейская война, Вьетнамская, — пожал я плечами, — лезут во все щели как тараканы.

Он покачал головой, скосившись на мою кипу газет, где как раз говорилось о героической борьбе Вьетнамского народа с иноземными захватчиками.

— Не любишь значит американцев, — задумчиво протянул он.

— И англичан!

— Их то за что? — тут же живо заинтересовался он.

— Африка, Индия, Китай, — не стал я сильно расписывать общеизвестные вещи, — никак не угомоняться со своей империей, над которой никогда не заходит солнце.

— Зачем же тебе тогда английский, да ещё и свободный? — удивлённо спросил он.

— А как я им докажу, что они капиталисты и угнетают рабочий класс? — удивился я в свою очередь, — русский они не знают, и вряд ли захотят знать. Столько репортёров было после моего рекорда, все о чём-то спрашивают, тыкают в лицо газетами, а я как телок на заклание иду, ничего не понимаю.

— Зачем тебе понимать, для этого есть специальные люди.

— Хорошо, тогда покажите мне пожалуйста опровержения данные нами на их гнусные враки, или комментарии этих ваших специальных людей, — я показал на наши газеты, — я что-то ничего не нашёл.

Тут он задумчиво подвинул к себе газеты на английском.

— Вот тут пишут, что не верят установленному тобой рекорду, поскольку КГБ якобы тебя обкололо каким-то новым препаратом, а в спорте такое недопустимо.

— У меня же брали пробы на допинг, — я посмотрел на него, — в их газетах конечно же написали про это? Или в наших?

Тут он чуть скривил уголок губ.

— Нет? — я всплеснул руками, — а где же эти ваши специальные люди? Ведь это же не меня они там полоскают в своих газетёнках, а наш советский спорт, который я представляю, а, следовательно, нашу страну!

— Ты как-то близко это всё к сердцу принимаешь, — он заинтересованно посмотрел на меня.

— Я хочу, чтобы с моей страной считались и американцы, и англичане и все, кто трусливо прятался, пока наша страна умывалась кровью, а сейчас, когда угроза миновала, вылез из своих нор и тявкает на нас. А сделать это можно только отвечая им на им понятном языке, а не прятаться за спины специальных людей, которых никто из них не знает. Мне вот выпала честь несколько дней назад с Юрием Алексеевичем познакомиться, и он сразу меня понял, сказав, что тоже не стал бы молчать, если бы про нашу страну где-то плохо при нём сказали.

— Ну Гагарин — это может, — комитетчик добродушно улыбнулся, и поднял вверх указательный палец, — величина!

— Ну вот я вас и поймал товарищ Белый, — я с улыбкой показал на него пальцем, — вы сами только что признались, что Гагарина, если он скажет что-то иностранцам — послушают, а вот, например, кого-то неизвестного, но крайне ответственного товарища — нет. Не смогут люди совместить в голове двух разных людей.

Он задумался.

— Это всё что ты тут наговорил, сработает только с известными людьми, — он наконец поднял на меня взгляд, — а ты, хоть и завоевал золото на чемпионате Европы, пока никто.

— А я разве это оспариваю? Пока да, никто, но, если повторится ситуация, как в Венгрии, мне бы хотелось понимать, о чём мне говорят, ведь можно было одной фразой ответить, что допинг у меня взяли, нужно дождаться результатов и все подозрения тут же развеялись. Уже это точно лучше, чем молчать и прятать лицо от вспышек.

— Для этого тебе риторика и нужна, — он задумался, — а то и правда странный выбор предметов для изучения у подростка.

— Я окончил школу круглым отличником, в институт мне пока рано поступать до армии, почему пока я восстанавливаюсь, мне и не потренировать голову?

— Ну тут да, не поспорить с тобой, — он встал со стула и забрал газеты, — ладно, я собственно говоря, что приехал. Достал ты всех конечно со своими требованиями, не понимая, что между министерством обороны и МВД есть некие трения, но своего всё-таки добился. Когда в МВД позвонил Гагарин, ему министр отказать не смог. Может всё же поделишься, о чём хочешь с ним поговорить?

— О его работе конечно! О поимке преступников и банд! Я может в институт МВД поступить хочу!

— Ну ну, — хмыкнул комитетчик и забрав шляпу ушёл, а спустя десять минут в палату вошёл человек, которого я не сразу узнал. Нет, я помнил, что визуально Владимир Конкин не был похож на свой реальный прототип, но я-то привык к его визуализации, поэтому сразу и не понял, кто зашёл мне в палату. Только по форме понял, что у меня за гость.

— Владимир Павлович? — предположил я.

— Он самый, — хмыкнул он, располагаясь на стуле.

— Удостоверение покажите?

— Экий ты недоверчивый, — удивлённо хмыкнул он, но достал что я просил и показал мне в развёрнутом виде.

— Сергей Ильич! — позвал я тренера, который обычно смотрел телевизор в общей комнате неподалёку, и когда он пришёл, я попросил его закрыть дверь и встать там, чтобы никто не мог войти. Фронтовик остро на меня посмотрел, но я так умоляюще на него посмотрел, что он махнул рукой и выполнил, что я попросил.

— Что же такого интересного ты хотел со мной обсудить брат, что сам Гагарин похлопотал за тебя? — с лёгкой улыбкой поинтересовался он.

— Я хотел поговорить с вами, поскольку из газет стало понятно, что вы честный и принципиальный человек, — серьёзно ответил я, — который пойдёт до конца, чтобы найти преступника.

Улыбка стала спадать с его лица.

— Я прошу просто меня выслушать, не перебивая, поскольку я буду вспоминать подробности и детали, а когда закончу, можете задать любые уточняющие вопросы.

— Хорошо, я слушаю, — согласился он.

Уже на середине рассказа, он изменился в лице, а когда я дошёл до «Волг» во дворе школы-интерната и персон, кто к нам приезжал, он расстегнул две верхних пуговицы. Закончил я свой рассказ как оттуда вырвался, что сделал, чтобы с ним поговорить, но остальные дети, там так и остались, находясь в беде.

— Вроде всё, — задумался я, — можете задавать вопросы.

— Давай я лучше завтра приеду со своими помощниками, и всё возьму у тебя под запись, составив протоколы свидетельских показаний, чтобы делу дать официальный ход, поскольку пока всё это кажется какими-то сказками подростка. Чтобы все в посёлке молчали, закрывая глаза на происходящее.

Я откинул одеяло и снял майку, показывая ему руки, и тело.

— Это тоже сказки?

Он встал, подошёл и потрогал шрамы.

— Не похоже, — с этими словами он вернулся на место.

— Ещё меня интересуют этот Редька, про которого ты говорил, он ведь тоже сможет дать показания?

— Думаю да, последний раз, когда я его видел, он был крайне отчаявшимся. Хотя это надо с ним поговорить, а я не знаю ни его имени, ни фамилии.

— Это не проблема, — заверил меня Арапов.

— И ещё Ира, её какая роль во всём этом?

— Пень её избивает, это точно, я сам видел, в остальном, просто хорошая девочка, попавшая не в ту семью.

— По твоим словам, мне кажется, что ты будто что-то мне недоговариваешь, — он остро на меня посмотрел.

— Я не хотел вам об этом рассказывать на нашей первой встрече, поэтому давайте договоримся так. Если вы посадите Пня и всех, кто участвовал в этих ужасных преступлениях и покрывал их, то мы поговорим с вами ещё раз.

Он удивлённо на меня посмотрел.

— Если подтвердится то, что ты рассказал, то это тянет на высшую меру наказания, поэтому что значит «если посадите»?

— Владимир Павлович, это будет значить, что вы прошли мою проверку и вам можно будет довериться полностью, а пока достаточно и этого.

Он покачал головой.

— Не нравится мне совать голову в неизвестность, но быть, по-твоему. Новостей, что его осудили из газет тебе будет достаточно?

— Достаточно будет вашего слова, — ответил я, — я вам верю, но пока не доверяю целиком.

— Тогда до завтра, — поднялся он на ноги, — и да, ты правильно делал что никому не рассказывал, если в этом участвовал и человек из комитета, то не удивителен подобный уровень коррупции, взяточничества и всеобщего укрывательства.

— До завтра Владимир Павлович.

Следователь ушёл, а я спокойно выдохнул, сделав наконец первый шаг к спасению детей и Иры.