Глава 26
Сил
Город Цегрин, в двух шагах от таверны “Сытый кот”.
За несколько минут до описанных выше событий…
Челюсть ныла. Тот здоровяк неплохо сопротивлялся. И если б я был обычным человеком или среднестатистическим оборотнем, пришлось бы худо. Но дракон, даже ослабленный длительной болезнью, гораздо сильнее обыкновенных завсегдатаев таверн, подобных “Дрынь и бездне”. Приличного контингента, как в “Сытом коте”, там отродясь не водилось, зато желающих побузить навалом. Прелесть больших городов – без особых усилий находятся заведения и развлечения на любой вкус и кошелек.
На это я, собственно, и рассчитывал, когда расспрашивал о подработке у словоохотливого администратора гостиницы, будучи уверенным, что иллюзия королевского рода, надежно скрывает мою расу и позволяет избежать лишних вопросов и проблем с трудоустройством. А кулаками помахать – это разве такой уж труд? Хотя, откровенно говоря, я думал, что денег, заработанных в Бесоле, хватит до Заны. Но рухнувший мост спутал все карты, удлинив поездку на несколько дней. И, соответственно, сделав ее дороже.
Смахиваю кровь с брови – этот придурок таки умудрился задеть меня кастетом – и мечтательно прищуриваюсь. Еще пару минут, и я уже в номере. А там Ана. Такая милая, теплая, разомлевшая во сне. Признаюсь, есть в этом некое странное наслаждение – прижимать к себе хрупкое женское тело, ощущать рядом биение маленького сердечка. Раньше мне не приходилось столько ночей подряд проводит с одной и той же женщиной. Всегда предпочитал, чтоб мои… партнерши исчезали после оказанных услуг. Спать я люблю один. Любил…
Но как только переступаю порог постоялого двора, всю мою мечтательность, как рукой снимает. Замираю в дверях, будто ледяной водой облили. И такая же ледяная ярость пробирается под кожу, замораживая в жилах кровь.
Жена посмела меня ослушаться, посмела не подчиниться, не выполнить прямой приказ! Разве я не говорил ей оставаться в номере? Разве не заверял, что все способен решить сам? И что я вижу?
Ана, удобно расположившись у барной стойки, так чтоб было лучше видно все ее прелести, снова зачаровывает мелодичным голосом присутствующих здесь мужчин. И призывно сверкает глазами. И соблазнительно поглядывает из-под ресниц. И влечет, словно сказочная сирена. Пухлые яркие губы так и приковывают взгляд, заставляют думать о поцелуях. Не только меня, смею заметить.
Не удивительно, что монет в ее плошке в разы больше, чем может рассчитывать среднестатистический менестрель. Вряд ли только талант моей женушки подвиг этих мужланов расстаться со своими кровными. Я б тоже не поскупился, желая слушать и видеть ее как можно дольше. И мечтать… И представлять, что можно сделать с такой сладкой малышкой на прохладных простынях гостиничного номера.
И не имеет значения, что на ней иллюзия, которая полностью меняет внешность. Манящую душу не скроет ни один мираж.
Сейчас я готов перекинуть маленькую бунтарку через колено и как следует проучить. Неужели она не видит, как они смотрят на нее. Не догадывается, о чем думают? Или, наоборот, специально выставляет себя напоказ? Она ведь не настолько глупа, чтобы не понимать, что я способен ее обеспечить. Тогда ее маленький бунт стоит рассматривать с совсем другого ракурса. И этот ракурс мне совершенно не нравится.
Почувствовав меня, жена резко вскидывает голову. В огромных глазах отражается испуг. Значит, есть за ней вина. Иначе, с чего ей меня бояться? А так на воре и шапка горит.
Желание задать девчонке трепку усиливается. И сжечь дотла этот неприличный костюм. Кто ей только позволил щеголять в брюках?
Ожидаемо, что пока пробираюсь сквозь толпу, она успевает убежать. И хотя, поднимаясь в наш номер, мне удается немного остыть. Но как только вхожу в комнату, ярость снова взрывается внутри обжигающим холодным потоком.
Она замирает, смотрит на меня своими огромными глазами раненого олененка, и я замечаю, что в этих самых глазах, вместе со страхом и трогательной беспомощностью притаился вызов. Внутри от противоречий все разрывается.
– Я могу все объяснить! – заявляет она.
Криво улыбаюсь. Примерно этих слов я и ждал. Хоть наши женщины, хоть иномирные, а везде одинаковые.
– Не желаю слышать оправданий, – цежу сквозь зубы.
Она отшатывается, будто я ее ударил. Но упрямый подбородок вздергивается вверх.
– То есть, защищать свои поступки я не имею права? – с горечью уточняет Ана. – В твоем сознании я уже виновата, правильно?
– Разве ты можешь сказать мне что-то новое? – делаю шаг вперед.
Жена, не веря, качает головой. Видно, что она отчаянно желает снова увеличить между нами расстояние, но все равно остается на месте. Эта смелость, или скорее не смелость, а способность преодолевать себя, невольно восхищает. Понятно, что вред я ей не причиню, но Ана похоже об этом совершенно не догадывается. И боится.
– Неужели, ты там была не для того, чтобы услаждать взоры мужчин, своим прекрасным телом, а их слух – песнями сирен?
Делаю еще один шаг. Ее глаза удивленно распахиваются. В них сквозит неприкрытое изумление. Настолько искренне, что я начинаю колебаться в своих выводах.
– Мне кажется, тебя ждет сюрприз, – бормочет Ана и ступает навстречу. – Вот, – она протягивает мне полные ладошки мелочи, замирая на расстоянии вытянутой руки.
И столько беззащитности в ее жесте, столько доверия, что гнев начинает понемногу стихать. Я смотрю на ее дрожащие губы, побелевшие пальчики, и дракон воет внутри, раздираемый инстинктом защищать свою пару даже от своей человеческой половины.
Руки сжимаются в кулаки.
– Убери! – рычу, превозмогая гнев. – Унизить меня решила? Считаешь настолько беспомощным? Не способным содержать даже собственную жену?
Она втягивает голову в плечи.
– Извини. Нет, я не думаю так, – лепечет. – Я просто помочь хотела…
По горлу подкатывается удушающий комок.
– Вызывая желание у других мужчин?
Она вздрагивает. Монеты выпадают из рук и желтыми кружочками рассыпаются по полу.
Мне жалко ее, но ярость от оскорбления сильна.
– Иди спать, Ана, – с трудом заставляю себя успокоиться, и стараюсь сделать голос более мягким. – Иди, пожалуйста, иначе я за себя не ручаюсь.
Другим бы я подобного оскорбления не простил. Но ведь не вызывать же на поединок собственную жену.
Она опускает голову. Разворачивается спиной и отходит к сундуку. Я не могу видеть ее, но и отвернуться не могу. Смотрю, испытывая болезненную тоску, на ее точеное тело, слежу, как одержимый, за каждым плавным движением.
Вот она медленно, будто бы дразнит, стягивает сапожки. Расстегивает корсет, открывая взору белый батист сорочки. Сквозь легкую ткань просвечиваются изящные изгибы, контуры узкой спины, тонкой талии. Хрупкое плечо виднеется в широком вороте.
И внутри у меня вместо холодной ярости разгорается самый настоящий огонь.
Когда она берется за ремень брюк, я уже понимаю, что нужно остановиться. Точно остановиться. Но все равно мучаю себя, наблюдая, как постепенно оголяются точеные бедра, изящные икры. Хорошо, хоть сорочка доходит до середины бедер, прикрывая более желанные моему взору места. Иначе я бы точно не выдержал.
Резко разворачиваюсь и быстро выхожу. Иначе за себя не ручаюсь. Как можно одновременно испытывать ярость и мучительное желание?
Усмирить эмоции удается уже в зале. Заказав кружку эля, устраиваюсь за свободным столиком. Большинство посетителей уже разошлись, остались немногочисленные постояльцы “Сытого кота”, решившие перед сном промочить горло.
Только вместо того, чтобы пить, я гипнотизирую взглядом запотевшую посудину с прохладным напитком. Из головы не выходит образ Аны. Она так и стоит перед глазами. Испуганная, ошеломленная, с протянутыми ладошками, в которых полным-полно сверкающих монет.
Видимо, где-то мы свернули не туда, что-то не обговорили… И если она и вправду не сомневалась в своем мужчине, во мне, то почему так поступила? Неужели в ее мире такое поведение в порядке вещей? Или мужчины там иначе смотрят на жизнь?
Так и сижу, задумчиво сверля невидящим взором потихоньку нагревающийся эль, пока не уходит последний посетитель. И только тогда, оставив выпивку не тронутой, поднимаюсь в номер, искренне надеясь, что Ана уже спит.
Но она не спит. Лежит в темноте, с головой укрывшись одеялом и отвернувшись к стене. И усердно притворяется. Понимаю это буквально в ту же секунду, как только открываю дверь и переступаю порог. Дыхание жены моментально учащается. Я почти слышу, как быстро бежит по ее венам кровь, разнося волнение и легкий страх. Чувствую ее боль. Ее непонимание. Обиду.
И я не знаю что делать. Пожалуй, впервые не знаю.
Под ногами что-то тихо шуршит.
Опускаю взгляд и молча смотрю на желтые кругляши монет. Они немым укором поблескивают в темноте. Наклоняюсь, беру в руку первый попавшийся. Прохладный металл жжет пальцы. Мне хочется отшвырнуть эти деньги, убрать с глаз долой. Вернуть на лицо Аны ту самую открытую, искреннюю улыбку.
– Извини, – внезапно говорю. Хоть и не думал просить прощение. И слышу, как мой голос сливается с другим “извини”.
Ана садится на постели. Растрепанные волосы обрамляют бледное лицо. Она старательно отводит взгляд от монет, золотистым дождем рассыпавшихся по полу.
– Извини, – повторяет она. – Я не подумала об этом. О том, что ты почувствуешь. Я не хотела тебя обидеть или унизить. Просто мне показалось несправедливым, что только ты зарабатываешь. Устаешь, почти не спишь. Я ведь тоже могу немного разделить твою ношу. Тем более, что я привыкла сама себя содержать…
Ее головка наклоняется еще ниже, не желая встречаться со мной взглядом. Маленькие кулачки комкают край одеяла.
– И ты меня извини. Я не должен был так рычать на тебя, – от воспоминаний о том, как она, такая яркая и чарующая сидела там, в зале, внутри снова поднимается гнев. – Мне трудно сдержаться, когда вижу, как на тебя смотрят другие. Знаю, о чем они думают. Обещаю, впредь, постараюсь учитывать, что ты совершенно из другого мира и воспринимаешь наши обычаи не так. Я лишь хочу, чтоб ты запомнила и поверила – я смогу о тебе позаботиться. Смогу защитить. Тебе не нужно пытаться что-то доказать или о чем-то беспокоиться. Для этого у тебя есть я.
– А что же мне тогда делать? Вышивать крестиком? – ворчит Ана.
Ее кулачки, наконец, расслабляются и перестают так крепко сжимать кромку одеяла.
– А ты любишь вышивать? – недоверчиво уточняю.
Она издает какой-то звук, смутно напоминающий хихиканье.
– Честно? Не очень, – качает головой. – Я музыку люблю.
– Вот и занимайся музыкой в свободное время. Тем более, что работы у тебя будет навалом, в качестве королевы Ньелокара.
Она вздрогнув, поднимает голову и, наконец смотрит мне в глаза.
– Я боюсь быть королевой. Я ничего не умею. Ничего не знаю.
Паника плещется в ее взгляде, порозовевшие было щечки, снова бледнеют.
– Ана, я ведь просил, мне довериться, разве нет? Я и наша семья тебе обязательно поможем. Ты справишься, уверен!
– А я не очень, – закусывает нижнюю губу, пытаясь сдержать всхлип.
– И снова же вспомни, я просил мне верить, – твердо произношу.
Видимо это дело не одного разговора – научить жену доверять.
– Я знаю, о чем говорю, чувствую. Ты будешь отличной королевой. Видимо не зря ты попала в этот мир. Вселенная намекает нам, что свежий взгляд, возможно, поможет разрешить проблемы Мизельи, и посмотреть на ситуацию с другой стороны. Наш старый мир, похоже, пора всколыхнуть новой кровью.
Она снова хихикает. На этот раз открыто, и не смущаясь.
– А теперь уж точно давай спать. Завтрашняя дорога обещает быть долгой и сложной. Ночь или две нам придется провести под открытым небом.
Она послушно кивает и ныряет сразу же под одеяло. А я еще долго сижу на крышке сундука, задумчиво всматриваясь в усыпанный звездами небосвод, и думаю над словами, которые сказал Ане. Как ни странно, но раньше мне это в голову не приходило, пока не озвучил, сам себя удивив. Видно и правда проказница судьба решила взболтнуть наше застоявшееся болото. Слишком долго мы жили по накатанной, слишком долго цеплялись за старые, принесенные из первородного мира традиции. Уже давно пора что-то менять. Но мы, привыкнув к такому образу вещей, не в силах заметить гниль и плесень старого уклада. А вот Ана, Сабина… Они совершенно другие, и мир их тоже другой… Они могут то, что нам не дано.