Глава № 12 Лиза

Я вернулась домой только через полтора часа, сорок минут из которых я пряталась в женской раздевалке. Ждала, пока Соколов уедет, чтобы не смотреть ему в глаза. Уже на парковке облегченно выдохнула, не увидев его черную Ауди.

Потом я медленно, преодолевая боль в бедрах доехала до дома и рухнула на диван в одежду. Успела только набрать Лике сообщение, что срочно нуждаюсь в ней и холодном шампанском. Или вине. А лучше всё и сразу.

Подруга приехала к вечеру, когда в квартире стало темно, а включить свет не было сил. Лика прошла на кухню со звенящим пакетом, и от моего печального вида тоже погрустнела. Сразу открыла шампанское, разлила по фужерам, и сначала мы выпили. Потом я начала медленно рассказывать о том, как мой план, который казался идеальным, провалился.

Всё было просчитано, у него должно было хоть что-то екнуть! А в итоге я только опозорилась. И о своем позоре я рассказала подруге.

Лика слушала и молча кивала, сжав губы. Когда я закончила рассказ на том, что чуть не грохнулась у Соколова на глазах, она сначала хмыкнула, потом хихикнула и начала хохотать так, что опрокинула рукой полупустой фужер. Я с легкой обидой смотрела на Лику, на то, как она укатывается от смеха, стуча ладонями по столу.

— Тебе смешно, а я пунцовая там стала от стыда. Меня будто в огонь живьем бросили, — буркнула я.

Лика налила ещё шампанское и, посмеиваясь, сделала два глотка.

— А что ты засмущалась-то? — спросила она, вытирая слезы в уголках глаз. — Может, у него третья рука из живота растет?

— Ха-ха, — передразнила я. — Ничего у него не растет. Все на своих местах.

— Да? — с любопытством протянула подруга. — Ну расскажи, давай, мне интересно.

Я облокотилась руками на стол и прищурила глаза:

— Вот бога красоты представляешь? — сказала я, и Лика кивнула с улыбкой. — С Соколова рисовали.

Подруга снова закатилась от смеха, откидываясь на спинку стула.

— Ой прекрати, я сейчас лопну! — смеялась она, хватаясь за живот.

Мне вот было совсем не смешно. Теперь как-то надо начальнику в глаза смотреть и не вспоминать, что он прячет под рубашками. А это что-то из области фантастики.

— Я представляю твое лицо! — продолжала смеяться Лика.

— Мое лицо было крайне… удивленным. Слушай, я же не специально туда влетела. А вдруг он подумает, что специально следила за ним, потом в раздевалку пошла? Я какую-то чушь несла про зал, извинилась раз сто!

— Я бы точно так подумала, — поддержала Лика. — И знатно офигела от твоей наглости.

Я вздохнула. Этого я и боюсь, что он поймет. Подумает, я сталкерша или просто охотница за толстыми кошельками. А Соколов не из тех, кто берет без разбора, потому что дают.

— Ладно тебе, — успокоилась Лика. — Ты смутилась, он наверняка заметил это, и ничего лишнего не подумает. Ну перепутала, с кем не бывает. Даже наоборот, хорошо, что тебе стыдно стало. Так он не заподозрит о твоей миссии.

— Думаешь? — с надеждой спросила я.

— Уверена. Только в следующий раз смотри внимательно на рисунки. Тебе туда, где человечек в прямом треугольнике.

И снова начала смеяться. Вот так поддержала, ничего не сказать. Но на душе стало легче. Лика, если бы понимала, что дело — дрянь, точно не стала бы издеваться надо мной.

— Не будет следующего раза, — уверенно сказала я. — Хватит. Нарою информацию и так. Не собираюсь я за ним бегать, пока он меня совсем не видит.

— Слушай, детка, он не наорал на тебя, не выгнал, а это уже многое значит.

— Не выгнал? — фыркнула я. — Да ему только и оставалось, что залезть на лавку и пройтись по ней, как по подиуму. Лик, он…красивый. Не перекачанный, он подтянутый и сильный. И наверняка знает об этом и гордится. Вот и не стал выгонять, потому что уверен в себе.

Я закинула в рот кусочек сыра и запила шампанским. Подруга смотрела на меня ещё веселыми глазами, но я знала, что она понимает меня. Во всем. И так было всегда. Пока мать меня ругала за любые шалости, Лика вытаскивала из депрессии. Только благодаря ей я обрела уверенность и внутренний стержень. Который сейчас ломается из-за безразличия человека.

— Ты не хуже него. Ты красивее большинства девчонок твоего возраста. Не надо выставлять всё так, будто он бог, а ты — никто. Но я бы тебе советовала действительно прекратить. Ты уже по нему сохнешь, а дальше будет только хуже. Но ты сама знаешь, что отношения у вас не сложатся. Побереги свои нервы.

— Да, я знаю. Сейчас жду, пока он проведет крупную сделку, узнаю, куда ушли деньги и на этом конец. Я почти уверена, что такая огромная сумма упадет не на счет компании.

Лика протянула фужер, и по кухне понесся звон стекла.

— Заканчивай побыстрее, — пробубнила она, делая глоток. — Не хочу, чтобы ты совсем развалилась.

Я покивала и посмотрела на лопающиеся пузырьки в стакане. Подруга права. Осталось только докопаться до правды, вывести Соколова на чистую воду и сдать Юре. А потом со спокойной душой начать новую жизнь.

Воскресенье стал одним из тех дней, которые я бы с радостью вычеркивала из своей жизни. Но пройти его нужно было, как бы ни противилось тело и душа.

Ритуал всегда стандартный. Сначала я сидела минут пятнадцать в машине, смотря на бежевую стену здания и окна. Пальцы стучали по рулю, настраивая меня то, что я должна пойти. Всего один визит. Потом следующий — через месяц. Ничего не случится, я не изменюсь, моя жизнь не станет другой. Это всего лишь мой гражданский долг, обязательство. Люди часто делают то, что не хотят. Ходят на работу, водят детей в кружки, отмывают посуду после ужина. Всё это лишь часть жизни, причем довольно незначительная.

Не сейчас мне бояться этого визита, когда есть настоящая опасность. А это всего лишь двадцать минут, о которых я буду думать несколько дней, но потом забуду, как и обо всех других двадцати минутах.

Повторяя про себя как мантру о том, что ничего не случится, я вышла из машины и, преодолевая внутреннее сопротивление, дотащила себя до входа. Подержала ручку пальцами несколько секунд и дернула дверь.

Стол, турникет, регистратура, тусклый свет, охрана. Ничего нового. В прошлый раз было так же, и в предыдущий, и год назад. Менялись только люди, иногда — обстановка. Чаще всего здесь было тихо и спокойно, но иногда громкие голоса и даже крики заставляли собираться с мыслями на пороге.

Медленно я подошла к стойке регистратуры и протянула паспорт. Администратор забрала документ, выписала пропуск и протянула мне. Всего лишь четверть стандартного листа с моими данными и разрешением на посещение этого заведения. Но для меня это был пропуск в ад. Приговор.

Охрана пропустила меня, записав мои данные в журнал посещений, и я прошла через турникет. Остановилась в коридоре у развилки, решая, куда идти дальше. Лучше сразу пройти самое неприятное, а потом всё остальное. И я шагнула налево. Прошла три двери и открыла четвертую.

У стола сидела молоденькая девушка в белом халате, и я молча протянула ей листочек с регистратуры. Она кивнула в сторону диванов и ушла. В комнате с бежевыми стенами было тихо и душно, не помогало даже приоткрытое окно. Запах, который надолго остается на одежде, впивался в нос, и я дышала через раз, чтобы не ощущать его. Слишком неприятный, иной раз даже тошнотворный.

Опустившись на мягкий коричневый диван, я уставилась в окно. Деревья слегка качались от ветра, и вид казался умиротворяющим. Дарил спокойствие и чувство, что жизнь не остановилась. Но это была обманка. Здесь, в этом месте, жизнь стояла на месте. Как только люди попадали сюда, они оставались на паузе ещё очень долго.

За дверью послышались шаги, и я напрягалась всем телом. Пальцы вцепились в сумку так, что на коже остались отпечатки ногтей. Внутри задрожало, и голос крикнул: «Уйди!», но я осталась. Смотрела, как выходит медсестра, держа под руку женщину в цветастом теплом халате.

Я отодвинулась к подлокотнику, вжалась в него спиной, чтобы дистанция была как можно больше. Когда медсестра усадила женщину на диван и ушла на пост, я тихо произнесла:

— Привет, мам.

Она смотрела на меня абсолютно пустыми, стеклянными глазами и не видела. Может, и видела — я не знала. Безразличный взгляд двигался по моему лицу, потом по стене за моей спиной. Пальцы стучали по коленям, иногда вздрагивая сильнее, словно играя какую-то музыку, которую слышит только мама.

— Боря приехал! — сказала она в пустоту.

— Нет. Папа не приехал. Он умер двадцать лет назад, — сказала я, зная, что она не поймет.

— Рыба в сумке, — улыбнулась она.

Я кивнула. Она всегда вспоминала отца и жизнь с ним, но ни разу не узнала меня. Мама здесь уже… сколько? Два? Три года? Я не считала. До дома инвалидов были ещё больницы, реабилитационные центры. Много чего было, пока она не оказалась здесь. Под присмотром. Там, где не причинит вреда ни себе, ни кому-то ещё.

— У меня все хорошо, — произнесла я, всматриваясь в потухшие голубые глаза. — Я так и не добилась ничего. Я стала никем, как ты и говорила. Может, не так уж ты была и больна?

Мама скривила лицо и пожевала губы, изучая широко распахнутыми глазами воротник на моей блузке. Её пальцы теребили подол халата, задирая его до середины бедра.

Я смотрела на неё — на мать, что не справилась сама и сломала меня. От прежней неё ничего не осталось — больше никакой злости, нотаций, криков. Болезнь сделала её пустой. Она забрала у неё все, оставив только оболочку. Стерта память, многие навыки, инстинкты, чувства. Она дышит, есть и ходит, хромая на одну ногу, но больше не живет.

Мама засмеялась, а потом резко успокоилась, и лицо изобразило ту самую злость, которую я так боялась в детстве. Рука оттянула ворот халата, из груди вырвался раздраженный выдох. Да, именно такой я её и запомнила. Не той, что сидит рядом, а той, что унижала меня в стенах родного дома. Я возвращалась с учебы или прогулки не домой, а на казнь. Каждый божий день.

— Знаешь, я так мечтала услышать от тебя «Прости», но никогда ты не скажешь это слово. Я бы, может, простила тебя, — тихо сказала я.

Мама не отреагировала, продолжая стеклянными глазами смотреть на меня, диван и везде. Она не понимала, что вокруг неё. Я и диван были одинаковыми.

И выдержать это было ещё сложнее, чем прийти сюда. Я поднялась и кивнула медсестре, что визит окончен. Она подхватила маму за руку, и та дала себя поставить на ноги. Они двинулись обратно в комнаты, и мама посмотрела на медсестру с улыбкой:

— Боря приехал!

— Приехал, конечно, — сказала медсестра.

Я проводила их взглядом и ушла. За дверью облегченно вздохнула. У меня есть месяц до следующего визита. На целый месяц я свободна от этого места.

Сжавшись от резко пробившего озноба, я дошла до кабинета главврача и после стука вошла.

— Горина, — сказала я. — Узнать о состоянии, оплатить счета.

Главврач кивнул мне на стул и защелкал мышкой на компьютере.

— Бывают обострения, сейчас на сильных успокоительных. Но такие лекарства действуют на сердце, нужно обследование провести, — сказал он.

— Проводите. Я оплачу.

Главврач распечатал бумагу и протянул мне. Я посмотрела на сумму и кивнула. Придется разбить лоб, но достать интересную информацию о Соколове, чтобы оплатить счет.

— Частично покрывает пенсия, но сами понимаете…

Понимаю. Отлично понимаю, как работает эта система. Восемьдесят процентов на пациента, остальные — в карман. А потом, когда о них появляется новость в газете, они делают удивленные глаза: за что? Вот за это. За деньги, которые они высасывают из простых людей ради своих нужд. За богатства, которые достигаются на несчастье других. Им плевать: старики, инвалиды, дети. Строят из себя благотворителей, а на самом деле никак не могут нажраться деньгами.

Благотворительные фонды, частные клиники, поставщики импортных редких лекарств — сколько таких отмывают деньги. Чтобы раскрыть их всех, не хватит и трех жизней. А у меня жизнь всего одна. И не бесконечные ресурсы. Но одно громкое дело припугнет других, и многие в страхе уйдут в тень. Хотя бы на время.

Вот Соколов покажет на своем примере, как делать нельзя.