Глава десятая. Харпер

Я закрываю дверь в нашу комнату и тут же протяжно выдыхаю. Кажется, что с утра, когда я пряталась здесь под одеялом, прошла целая вечность.

Остальные после поездки на гору и обеда отправились к озеру. Я же, сославшись на головную боль и усталость (и ни капли не соврав), пошла к себе.

Пару минут я бесцельно листаю ленту в соцсетях, а потом решаю позвонить Оливии. С тех пор как я уехала, мы периодически переписывались, но вслух не общались ни разу.

– Ты жива! – драматично восклицает Оливия.

– Я же вчера тебе писала, – напоминаю я.

– Это не то же самое, что говорить! Я так по тебе скучаю. Без тебя квартира слишком чистая.

Я смеюсь и ложусь на диван. Пахнет он вкусно – деревом и кожей. А еще я чувствую нотки дыма и пряностей. Оказывается, они исходят от серого худи, которое висит на спинке дивана. Я притягиваю худи к себе и нюхаю, словно полная извращенка.

– Харпер?

Я отпихиваю кофту, чувствуя, как щеки заливаются краской. Хорошо хоть никто меня сейчас не видит.

– Ага. Я тут, никуда не делась.

– Все нормально? – в голосе Оливии звучит беспокойство.

– М-м, – вздыхаю я. – Здесь очень красиво. С Саванной классно общаться, остальные подружки невесты тоже хорошие девчонки.

– А как дела с Амелией?

– По большей части нормально. Вчера она неправильно меня поняла и слегка разозлилась. Но в целом все проходит мирно. Если честно, лучше, чем я ожидала.

– А друзья жениха? Симпатичные есть?

– Ха! – выдавливаю я смешок. – Не-а.

Тут мне стоит рассказать Оливии о Дрю. Уж она-то точно не осудит. Чего мы с ней только не творили! Я сидела с ней в салоне, когда она захотела набить татушку в форме сердца с именем парня, которого встретила тем вечером. Парня Оливия больше не видела, и потом мы вместе с ней ходили эту татушку удалять. Если кому и стоит признаться, что я привезла на свадьбу знаменитого хоккеиста, с которым едва знакома, то точно Оливии.

Однако я часто бываю скрытной, когда надо бы проявить откровенность. А еще после разговора и поцелуя на горе совсем не понимаю, кто мы с Дрю друг другу. Хочу сначала обсудить это с ним, а уже потом делиться с кем-то еще. И даже если речь о настоящих чувствах – моих, Дрю или нас обоих, – наше общение все равно завершится после свадьбы.

– В пятницу ночью звонила твоя мама. Сказала, что ты не доехала до озера.

– Ага. – Я провожу пальцами по гладкой ткани худи Дрю. – Она упомянула это, когда пришла в наш дом в Порт-Хэвене.

– Так ты туда ездила, м-м?

– Ага. Знаю, тупой поступок.

– Ничего не тупой, Харпер! Правильно все сделала. Молодец!

– Все остальные считают, что я застряла в прошлом.

Оливия выдыхает, и звук фонит в динамике.

– Слушай, я, конечно, медсестра, а не психолог. Но избегать прошлого тоже не здоро́во. Поступай, как считаешь нужным. Если хочешь побывать в прошлом – почему нет? Не значит, что ты там застряла.

Повисает тишина.

– Твоя мама, кажется, очень переживала, – добавляет Оливия.

– Она обвинила меня в незаконном проникновении в дом.

Оливия хрюкает от смеха:

– Да ну!

– Ей-богу! И я даже не удивилась.

– Да, если честно, на нее похоже, – признаёт Оливия.

Они с моей мамой виделись лишь однажды – на Рождество несколько лет назад. Родители Оливии на праздники уехали к ее брату в Африку, так что она гостила у нас.

– Ага.

– Харпер, все люди разные. И если ожидать, что кто-то среагирует на ситуацию так же, как и ты, то ничего хорошего точно не выйдет. Особенно если речь о… ну, ты понимаешь.

«Самоубийство» кажется запретным словом. Наверное, я никогда не произносила его вслух. Обычно я говорю: «Он покончил с собой» или «Он лишил себя жизни». Иногда вообще не упоминаю причину смерти папы. Но сегодня во время обеда мне хотелось вскочить и кричать о ней. Я не могла слышать приглушенные голоса, видеть круглые глаза – все это подразумевало, что если не можешь смириться с утратой, то нужно стыдиться. Я хотела сказать правду. Закричать, что, когда мне было семнадцать, мой папа совершил самоубийство. И я никогда не узнаю причину – он даже записки не оставил!

«Трагедии не подчиняются логике».

Фраз Дрю у меня в голове накопилось столько, что они крутятся бесконечным хороводом. И как ему только удается избегать банальностей и говорить именно то, что мне нужно услышать! Его слова словно стрелы, попадающие в самое яблочко.

– Ладно, чего мы все про меня, – отмахиваюсь я. – А у тебя что нового?

– Ну-у… – тон Оливии из понимающего становится неуверенным. – Я кое с кем познакомилась.

– Что? Где?

– В больнице, где ж еще.

– У-у, служебный роман! С медбратом?

– М-м, нет. Вообще он, эм, заведующий хирургическим отделением.

– Да ну?

Оливия часто говорит о работе и принятой в больнице иерархии. Поэтому я понимаю, что этот чел чуть ли не главный, и подобные романы случаются нечасто.

– Ага. На прошлой неделе перевелся сюда из Лос-Анджелеса. Он важная шишка, разработал кучу новых хирургических методик. И если честно, он просто невыносим!

Я смеюсь:

– М-м. И к тому же вы спите. Ты его явно ненавидишь.

– Ну, знаешь, разговариваем-то мы не особо.

– Значит, у вас ничего серьезного?

– Нет! Даже не сомневайся.

– И ты не планируешь знакомить его с мамой, когда она приедет в гости в выходные?

– Еще чего! Она опять заведет песню «Когда же будут внуки?» и спугнет его к чертям. А вся надежда, как ты понимаешь, на меня. Карсон слишком занят спасением голодающих детей, чтобы охмурять девушек.

Я улыбаюсь. Хотелось бы мне, чтобы мы с мамой общались так же, как Оливия со своей, – они не просто мать с дочерью, а лучшие подруги. Но ее желание стать бабушкой Оливия не преувеличивает. Разговор на эту тему заходил каждый раз, когда ее мама приезжала к нам в Нью-Йорк. И терпеть все это приходится только моей подруге: ее старший брат – доктор и работает в гуманитарной организации в Нигерии.

– Значит, ее мечту о скорых внуках ты вновь разобьешь. А другие планы на ее визит есть?

Мы еще немного болтаем о ресторанах, музеях и магазинах. А потом Оливии пора собираться на работу.

Закончив разговор, я наклоняюсь и достаю из сумки ноутбук. Открываю его и вижу знакомый документ Word.

Я и не помню, когда он стал чем-то бо́льшим, чем просто запутанной кучей размышлений. Периодически я добавляю что-то еще и удивляюсь, сколько всего написала. И чем дальше, тем больше; слова собираются в текст, словно дождевые капли – в лужу.

Я пишу и забываюсь в тихом стуке клавиш, пока не осознаю, что солнце опустилось совсем низко. Комнату и все, что в ней находится, заливает волшебный золотой свет.

Я со стоном закрываю ноутбук, сползаю с дивана, встаю, потягиваюсь. Надо бы принять душ и переодеться перед ужином. Возможно, я обидела Амелию тем, что почти весь день пряталась в комнате. Наверняка снова нужно извиниться. Однако эта перспектива меня не удручает – мне с самого приезда на турбазу не было так спокойно.

Я стягиваю футболку и кидаю в угол. Надо спросить, есть ли на территории стиральная машина и сушилка. В моем доме они расположены в подвале и общие для всех жильцов – та еще головная боль! А к моему возвращению в город футболка провоняет еще хуже. Надо было помыться сразу, как я пришла.

Я наклоняюсь и развязываю кеды, затем снимаю носки. Уже хочу снять шорты – и тут дверь открывается. Я замираю. В комнату заходит Дрю. У него в руках – пляжное полотенце, футболка и стакан воды. Он закрывает дверь ногой и замирает, увидев меня.

– Привет! – говорю я.

Дрю сглатывает и на секунду смотрит на мой голый живот, а затем – снова на лицо.

– Черт! Привет. Прости, что так ворвался. Я, эм… не думал, что ты здесь. Все разошлись переодеться к ужину, и я…

Взгляд Дрю снова опускается.

Он видел меня в бикини – а оно куда откровеннее, чем спортивный топ и шорты. Однако наедине в спальне мы при этом не были. А в голове крутятся лишь фразы: «А мы могли бы и правда этим заняться» и «Когда Фредди Оуэнс хвастался, что вы с ним целовались, я ему нос хотел разбить».

В воскресенье Дрю уедет. Вся эта странная неделя закончится. И если раньше эта мысль вызывала чувство облегчения, то теперь – нотку грусти. Ведь вместе с неделей завершатся и наши «отношения».

– Да все нормально. Это же наша общая комната. – Я делаю пару шагов в сторону Дрю и вижу, как его грудь вздымается в неровном вдохе. Такая мелочь, но я от нее смелею. – А в обед ты правду сказал?

– Насчет чего?

Дрю бросает влажное полотенце и футболку на диван, где я только что лежала. Отпивает воду и ставит стакан на книжную полку.

– Что я тебе давно нравлюсь.

Я ожидаю слова «нет». Наверняка Дрю скажет, что просто придумал эту историю, ведь мы притворяемся парой. Однако он отвечает:

– Ты ведь и так знала.

Я качаю головой:

– Нет, не знала. Иначе я бы…

– Что бы ты иначе?

Теперь шаг делает Дрю. Между нами остаются считаные сантиметры.

– Поступила вот так, – шепчу я, а затем целую его.

И ощущается это так, словно в бензин бросили горящую спичку. На оголенный провод брызнули воду. Молния пронзила небо надвое.

Кажется, Дрю этого ожидал – а может, у него просто очень быстрая реакция. Он не колеблется, не путается, между нами не повисает неловкость. Наши губы соединяются, словно два кусочка пазла, – быстрые, жадные, полные желания. Мои ноги касаются края матраса – и я падаю на кровать, которую мы делим уже пару ночей.

Дрю нависает надо мной. В светлой комнате его зеленые глаза приковывают все мое внимание.

– Когда нам было шестнадцать, ты все лето купалась в красном бикини. И каждый чертов раз, когда я тебя в нем видел, то мечтал потрогать их.

Ладонь парня скользит вверх по моему боку и накрывает левую грудь сквозь тонкий нейлон. С губ срывается стон; я выгибаюсь, чтобы трогать было удобнее.

– Твою ж, – хрипло выдыхает Дрю. – Ты просто идеальна.

Ничего подобного. Я до смешного далека от совершенства. Я не уверена в себе, сломлена, в моей душе царит бардак, я постоянно делаю и говорю что-то не то.

И все же я чувствую, как в груди разливается тепло. Из уст Дрю эти слова не кажутся ложью или дурацким подкатом. Они звучат искренне. И мне важно, как он видит меня. Это значит для меня больше, чем мнение других людей о чем угодно и в особенности – обо мне.

– Ложись, – шепчу я.

Дрю послушно слезает с меня и устраивается на своей половине кровати. Я поудобнее усаживаюсь к нему на колени. Его стояк упирается мне между ног, туда, где уже влажно. Мы с парнем не сдерживаем стона.

Я сдергиваю с себя спортивный топ, жалея, что на мне не легкое кружевное белье. Синтетическая ткань плохо тянется, липнет к высохшей потной коже. Вокруг ребер остается след от резинки. Картина далеко не сексуальная. Но Дрю смотрит на меня так, что я чувствую себя как никогда привлекательной и желанной.

Руки Дрю ложатся мне на талию. Он смотрит на мою грудь так, словно прежде девушки ему такое не показывали. Его член тут же дергается, упирается мне в бедро.

Я сползаю в сторону, чтобы сдернуть с парня купальные плавки. Обнажаю почти всю ведущую вниз дорожку волос, которой соблазнялась с тех пор, как впервые увидела Дрю полуголым. Ткань у плавок голубая с узором из красных парусников. На моем лице появляется улыбка – но стоит спустить предмет одежды достаточно низко, чтобы оголить член, как она исчезает.

Вот теперь пялюсь уже я.

Меня охватывает волнение и предвкушение. Видеть Дрю таким – настоящий разврат. Я вижу рельефные мускулы, которыми восхищалась всю неделю, мощные бицепсы, широкие плечи, твердые кубики пресса. Эти мышцы – воплощение силы, движения, прекрасной брутальности.

А ниже находится широкий, тяжелый член с толстой темно-фиолетовой головкой. И я просто не могу отвести от него глаз.

Дрю наблюдает за мной; его взгляд скользит по моему телу, обжигает, словно язычки пламени. В выражении его лица нет неуверенности или вежливости – лишь чистое желание и голод.

Когда наши взгляды встречаются, в груди появляется нечто значимое. Ощущение важности происходящего, судьбоносности, чего-то правильного. Прежде я такое никогда не чувствовала.

Я хочу часами рассматривать тело Дрю – каждый его сантиметр, пока в точности не запомню, как он выглядит голым. Так же как храню в памяти его слова.

Я провожу пальцем по пульсирующей вене, а затем пытаюсь обхватить крупный, горячий, твердый член ладонью.

Дрю шипит, и мышцы его живота напрягаются еще сильнее. Парень запрокидывает голову и стонет. От того, как он реагирует на мои касания, я ощущаю невероятный контроль над ситуацией.

Я наклоняюсь и обвожу пылающую головку языком. Дрю простанывает мое имя, и все тело заполняет сладкий жар.

И тут раздается сильный стук в дверь.

– Харпер! Харпер! Открой, я же знаю, что ты там!

Я замираю. Громкий голос сестры раздражает не меньше, чем напоминание о том, что, помимо нас с Дрю, существует и весь остальной мир.

– Харпер! – снова кричит Амелия.

– Твою ж налево, – бормочу я.

Я слезаю с Дрю и ищу спортивный топ – где же он? Черт! Я просто натягиваю футболку на голое тело. Дрю бросает взгляд на мою грудь – через ткань сильно заметны твердые соски, – а затем проводит рукой по лицу, смотрит в сторону и натягивает плавки. Стояк, правда, все еще заметен.

Дрю следит за моим взглядом:

– Если просто смотреть, легче мне не станет, солнышко.

Я закатываю глаза:

– Не зови меня так.

Я быстро иду к двери и открываю ее:

– Что?!

Амелия приглаживает подол желтого сарафана, хотя с ним и так все в порядке. В отличие от меня, сестра выглядит свежо и чисто. Она явно только что после душа – волосы влажные, а кожа чуть розовая.

– Наконец-то! Можно зайти?

– Вообще, не стоит…

Во-первых, в комнате бардак. Во-вторых, я очень надеюсь, что сестра пришла лишь на пару слов, после чего мы с Дрю сможем вернуться к тому, чем занимались.

Но вопрос Амелии явно был риторическим, потому что она игнорирует мои слова и протискивается в комнату. Капли с ее мокрых волос попадают мне на руку. Сестра аккуратно переступает одежду, обувь и чемоданы, раскиданные по деревянному полу, и подходит к дивану.

– Слушай, я знаю, что ты злишься из-за… – начинает Амелия… и замолкает, как только видит Дрю на краю кровати. Он успел надеть футболку, но волосы у него растрепаны. Мои, наверное, тоже.

Амелия переводит взгляд то на него, то на меня. Наконец до нее доходит – и щеки заливает краской.

– Ой. Простите! Я думала, все парни еще на озере!

– Я же говорила, что заходить не стоит, – напоминаю я.

Дрю встает и берет со спинки дивана бейсболку – точнее, выкапывает из-под кучи нашей одежды. Видеть наши вещи вперемешку необычно в хорошем смысле. Прежде я ни разу не жила с парнем и даже комнату не делила, как сейчас с Дрю.

– Пожалуй, я… – Дрю надевает кепку и пытается придумать предлог уйти, но безуспешно. – Короче, увидимся.

Затем он покидает комнату. Дверь за ним закрывается, и я снова смотрю на Амелию. Она разглядывает меня, слегка наклонив голову вбок.

– Как-то неловко вышло.

– Ну, в следующий раз стучи не так сильно. Или нам переехать в домик?

– Они для тех, кто будет к выходным, – объясняет Амелия.

Я закатываю глаза и сажусь на диван.

– Ну конечно! Нельзя же отходить от плана свадьбы.

– Я не это имела в виду.

– Амелия, из-за чего ты так долбилась в дверь? Я ни из-за чего не злюсь. Все нормально.

Амелия по-прежнему изучает меня и обводит взглядом кучу одежды на диване.

– Он тебе нравится.

И еще один человек говорит мне это все тем же изумленным тоном.

– И что такого?

– Ты обычно разборчива.

– В высоких стандартах ничего плохого. Да и вообще, так уж ли много моих парней ты встречала?

Амелия хмыкает и смотрит на озеро, накручивая на палец прядь влажных волос.

– Нет. Потому что ты обсуждаешь их только с Оливией.

Я вздыхаю:

– И что не так с Оливией?

– Ничего. Я просто пытаюсь понять, почему ты рассказываешь лучшей подруге все, а мне – ничего, а потом обижаешься, когда я делаю то же самое.

– Не обижаюсь я! Все нормально. Я думала, мы с тобой согласились на мир.

– Я не говорила Линкольну, что Саймон – наш папа. Он просто… сам так решил.

Руки сжимаются в кулаки; ногти вонзаются в мягкую кожу ладоней.

– Пусть думает, как хочет. А брат Тео тоже так считает? А его родители?

Выражение лица Амелии выдает ее с головой.

– Так просто… проще.

– Угу. Смерть папы – это просто помеха.

– Я сказала не это. Почему ты всегда так делаешь?!

– Как?

– Перевираешь все, что я говорю!

– Амелия, сейчас ты впервые за год с лишним упомянула папу. Как это вообще можно переврать? Я лишь констатирую факт.

Сестра прислоняется к книжной полке, смотрит на пол, а затем – снова на меня.

– Ты помнишь, как мы с родителями ездили на ту гору? – спрашивает она.

Я моргаю. Она правда говорит об этом? Она помнит?!

– Не особо, – наконец отвечаю я. – Я поняла, что мы там были, только когда увидела наши имена на том столбе.

Амелия кивает – видимо, чего-то такого и ожидала.

– А я помню. А знаешь, что еще? После ужина ты ушла ночевать к Инди Уилсону в соседний домик. Вскоре исчез и папа. Мы с мамой полночи не спали – ждали его. Когда он вернулся, то сказал, что потерял счет времени. Его несколько часов не было! И такое случалось не раз. Просто тебя в такие моменты поблизости не было. Ты постоянно бегала то к друзьям, то к парням, то еще куда-то. А рядом с тобой папа будто светился. Тебя он обожал больше всех. Я знаю… знаю, что он любил меня и маму. Но ты… Харпер, он прятал от тебя все свои невзгоды. И я понимаю, что ты считаешь нас с мамой бессердечными чудовищами за то, как мы вели себя после папиной смерти. Ты отлично дала нам это понять. Но что еще нам оставалось? Забраться в постель и скрыться от мира? Что бы это изменило? Мама старалась быть сильной для нас, а я – для нее.

– Значит, я слабая, потому что горевала? Ты мне это хочешь сказать?

– Нет, я… черт, Харпер! Говорю же, ты все перевираешь! Я не считаю тебя слабой. Только пытаюсь объяснить… Ведь ты никогда не слушала. Ты хотела горевать больше всех, и по-своему: угрюмо молчать, постоянно размышлять, что бы сказал или сделал папа, будь он сейчас здесь.

Амелия глубоко вдыхает и шумно выдыхает.

– Когда Тео впервые предложил отпраздновать свадьбу тут, я думала отказаться. Но чем дольше размышляла, тем больше это казалось способом ощутить, что папа рядом в столь важный день. Поэтому я и выхожу замуж здесь. Не потому, что так было удобно или мне все равно на то, с чем это место связано. Ты хоть раз смотрела на мое решение так?

На это мне нечего сказать. Я так никогда не думала. Я полагала, что Амелия отмечает здесь свадьбу вопреки прошлому, а не из-за него.

Амелия снова выдыхает. Мы смотрим друг на друга. В воздухе витают мелкие обиды, старые дрязги и множество слов, которых мы друг другу не сказали.

– Я так устала оттого, что папа словно… барьер между нами, Харпер.

– Я тоже, – выдыхаю я.

– Ты – моя сестра, но мне часто кажется, что мы едва знакомы. Я даже не знала, что ты в серьезных отношениях.

Я собираюсь было сказать, что на самом деле мы с Дрю не встречаемся. И тут же замолкаю: признав ложь, я только подтвержу правоту сестры.

– Насчет вчерашнего, – продолжает Амелия. – Я говорила, что мы с Саванной столько всего делали вместе и она знает столько моих секретов. Но я хотела разделять это все и с тобой. Думала, мы перерастем все это, ведь братья и сестры в детстве ссорятся. Но потом умер папа. Не прошло и года, как ты уехала учиться – и, можно сказать, не вернулась. Если честно, я даже не была уверена, будешь ли ты на свадьбе, если я проведу ее здесь. Поэтому я и не предложила тебе быть свидетельницей – если бы ты отказалась, это было бы слишком больно и неловко.

– Я бы не отказалась.

– Хорошо. – Она теребит желтую хлопковую ткань платья. – Прости, что не спросила.

– Извини, что создала о себе такое впечатление.

Амелия кусает нижнюю губу – как и всегда, когда нервничает. Правда, за ней я уже несколько лет такого не замечала.

– Выступишь с речью на церемонии?

– С речью?

– Я бы с радостью повернула время вспять и все изменила. Но планы уже составлены, программа распечатана…

– Все нормально, – успокаиваю я сестру. – Саванна справляется куда лучше меня. Я бы не предложила ни поход в гору, ни заплыв на каноэ, ни все остальное, чем мы занимались на неделе. Будь я свидетельницей, мы бы неделю напролет валялись в озере на надувных кругах и попивали коктейли.

Губы Амелии дергаются, а затем она тихонько хихикает.

Я улыбаюсь младшей сестре. В груди что-то сжимается, а потом отпускает. Такого близкого момента у нас не было уже очень давно.

– Так ты прочитаешь речь?

Черт. Амелия ведь предлагает мне перемирие. Если я не соглашусь, все пойдет прахом.

– Ты уверена, что это хорошая идея? – спрашиваю я. – Я, алкоголь, микрофон и увлеченная аудитория?

Амелия закатывает глаза:

– Да. Ты всегда находишь что сказать. Куда лучше, чем я.

– Амелия, ты – юрист, – напоминаю я. – Твоя работа – говорить и писать.

– О сухих фактах. А ты – креативная, как папа. Я хочу помнить о нем не меньше, чем ты.

– Предлагаешь, чтобы я упомянула его в речи?

Амелия кивает:

– Но только если сама хочешь.

Она не заставляет меня.

По лицу Амелии сейчас так многое читается. Для нее все это очень важно, без дураков, – как и мой ответ. Он повлияет на наши отношения в будущем, а от тех, какие у нас сейчас, я уже устала.

И я говорю:

– Конечно.

Амелия широко улыбается. И на секунду мне кажется, что я смотрю не на взрослую женщину, которая вот-вот выйдет замуж, а на свою маленькую сестренку.

– Спасибо, Харпер.

Я киваю. Амелия только что похвалила мои ораторские навыки, хотя я с ней и не согласна. Мне столько хочется сказать в ответ на то, чем она со мной поделилась! Однако мысли у меня в беспорядке и мечутся по голове, словно белки. Надеюсь, пока достаточно просто согласиться. И Амелия и так поймет, что мне тоже надоело постоянно ссориться.

– Тогда до ужина!

Сестра разворачивается и выходит из комнаты. Я же падаю на диван, пытаясь переварить только что случившийся разговор.