12

Разумеется, о ней шептались, строили всякие нелестные предположения. Я понимал это по случайно пойманным обрывкам фраз, насмешливым взглядам, по тому, как резко и многозначительно прекращался разговор, когда я подходил к группке приближенных. Эллерии здорово повезло, что она ослепла и не могла всего этого видеть. И что сидела в основном в своей комнате, не общаясь ни с кем, кроме служанки. Но мысли о слухах и пересудах не могли не приходить ей в голову.

Я понимал, вечно так продолжаться не может. Рано или поздно Эллерии придется выйти на люди. Пусть даже она не увидит тщательно скрываемого злорадства на лицах, но чем дольше станет прятаться, тем сложнее ей будет решиться, справиться с собой. Именно поэтому я попросил ее – а фактически, приказал – присутствовать на общих ужинах, как подобает хозяйке замка. Вовсе не потому, что хотел поставить в неловкое положение.

Но, судя по выражению лица, Эллерия поняла это именно так. Что я выставил на всеобщее обозрение ее неизбежную при слепоте неловкость. И даже если бы знала, что я внимательно наблюдаю за ней и мгновенно пододвигаю тарелку и бокал ближе к руке, все равно бы не изменила своего мнения.

Да, я все еще злился на нее, но… другие чувства уверенно брали верх. Мне было ее жаль. И неловко за Гергиса, хотя сам я не имел никакого отношения к его поступкам. Классический испанский стыд, осложненный тем, что расхлебывать последствия приходилось мне. Ведь Гергисом теперь стал я. А еще хотелось хоть чем-то помочь. Она была такой трогательной в своей беспомощности.

А еще…

Вот с «еще» все было намного сложнее. После родов пролетело полтора месяца. Эллерия пришла в себя, немного похудела и стала заметно красивее. Ну ясное дело, ей не нужно было кормить ребенка, вставать к нему по ночам. Ну а в тот вечер, когда она впервые пришла в пиршественный зал, Мия явно постаралась, чтобы госпожа выглядела на все сто. У меня аж дух перехватило, едва ее увидел. Сидел за столом рядом и постоянно косился в ее сторону, пользуясь тем, что она об этом не знает. И вздрагивал, как школьник, случайно коснувшись ее руки или задев ногу под столом. А ночью увидел дорогую супругу во сне в таком сюжете, что утром пришлось менять подштанники.

Вышел из спальни, злющий, как пес, и тут же напоролся в коридоре на Айболита, который с видом заговорщика поведал, что принцесса уже достаточно здорова для исполнения супружеского долга.

Да чтоб вы все треснули!

Мне надо было заниматься административкой, а я думал о ней. И если бы все упиралось только в одно желание. Из памяти почти ушли лица и имена девушек, с которыми встречался в прошлой жизни, но, сравнивая чувства, я мог сказать точно: никому из них не удалось зацепить меня так сильно, как Эллерии. То, что она изменила мне? Во-первых, не мне. Во-вторых, у нее была на то причина.

Даже если она догадывалась, почему оказалась ночью в лесу, все равно не помнила того, с кем встречалась. И это, возможно, дало бы мне шанс – если б не ее неприязнь, залегшая глубже памяти.

И все же я не смог удержаться. На третий вечер, когда Эллерия спросила, почему я женился на ней, предохранители выбило. Этот кадр из памяти Гергиса: ее сияющее от радости лицо на балу – снова встал перед глазами. И я ответил. Так, как наверняка ответил бы на этот вопрос он. Не сомневаясь, что это правда. А потом, совершенно неожиданно для себя, предложил ей потанцевать.

Танцы в этом мире были безумно сложными. Наверно, им учились с детства, запоминая многократным повторением. Множество различных движений в строгой последовательности. Разумеется, я этой последовательности не знал, а Эллерия не помнила. Но тело двигалось на автопилоте – и мое, и ее. И лишь один раз она споткнулась, и я машинально подхватил ее, прижав к себе.

Кровь бросилась в голову – и не только в голову, разумеется. Понял: остановиться уже не смогу. Сказал, что приду к ней. В конце концов, у меня было такое право, и я мог его использовать, чтобы попытаться переломить ситуацию. Она не юная девственница, а с женщиной – положа руку на сердце или какое-нибудь другое место! – хороший секс может решить многое.

Это я так думал, баран тупорылый. Ходил по своей спальне из угла в угол, кусая костяшку пальца. Дал ей время, хотя готов был бежать бегом. А когда пришел, разделся и лег с ней рядом…

Кто бы знал, как я хотел, чтобы ей было хорошо, чтобы она оттаяла и постаралась забыть то, чего и так не помнила. Но как ни старался, Эллерия сжималась еще сильнее. Я буквально всей кожей чувствовал исходящую от нее волну холода и страха.

Ее губы, такие мягкие, теплые, желанные – ни разу не дрогнувшие, чтобы ответить мне. Грудь под пальцами – упругая, высокая. Тонкая талия, крутой изгиб бедер, атласная кожа, шелковистые распущенные волосы, дурманящий запах ночных цветов…

Она закрыла глаза и лежала, не шевелясь. Просто ждала, когда все закончится. Когда я уйду. Желание тела, от которого темнело в глаза, нашептывало, что я могу взять ее силой, по праву мужа, и плевать, хочет ли она меня или нет. Но что-то подсказывало: именно так поступал с ней Гергис. И кроме этого желания, было еще другое – желание взаимности. Желание – любви?

Коротко рассмеявшись, я встал и оделся, с трудом уместив в узкие штаны свое нацелившееся в зенит хозяйство. Кто не знает, как с этим справиться, но разве рукоделие решило бы проблему? Только сняло бы вожделение – и лишь на время.

- Гергис? – повисло в воздухе с недоумением.

- Я не любитель насиловать мертвые тела, - сказал я и вышел.

Той ночью мне не удалось заснуть ни на минуту. Лежал и смотрел в потолок, вставал, ходил по комнате, снова ложился. Если б только мог, надраил бы Гергису рожу до блеска. Но он был там, откуда не возвращаются. Ему проще – а вот что делать мне? Как приручить ее, как справиться с отвращением?

От бессилия и отчаяния хотелось выть на луну. Это была минута слабости. Но сдаваться я не собирался.

С той ночи прошло две недели. Я не сделал больше ни одной попытки растопить лед между нами. Вел себя с Эллерией ровно и сдержанно. Как и раньше, по утрам заходил поздороваться, а после ужина провожал до спальни и желал спокойной ночи. Но бог свидетель, как же тяжело мне это давалось – когда уже держал ее в объятиях и был в миллиметре от того, чтобы она стала моей.

Хотя к чему иллюзии? Моей она не стала бы, даже пойди я на поводу у желания. Не в том смысле, который я вкладывал в это. Только ее тело – его мне было слишком мало. Когда-то вполне мог довольствоваться этим. С ней – нет.

Сидеть рядом за ужином, разговаривать, смотреть на нее, каждый раз натыкаясь на испуганное выражение и ледяной тон, - вот что было пыткой. Чем бы я ни занимался, куда бы ни шел, в голове крутилось, как заевшая пластинка: что произошло между Эллерией и Гергисом и можно ли это исправить.

Тем временем лето подошло к концу. В северных провинциях оно мало отличалось от питерского – такое же короткое, холодное и дождливое. По-настоящему жарких дней набиралось хорошо если с десяток. В середине осени нам предстоял переезд в столицу. По правде, я не понимал, в чем смысл проводить там по полгода, оставляя за себя управляющего, но так уж было заведено.

Наступил первый день лунной недели. Исчисление времени в этом мире, как и у нас, строилось под солнце и луну. Один оборот земли вокруг солнца – год. Кстати, здесь знали, что земля вращается вокруг солнца, а не наоборот. Месяц – четыре фазы лунного цикла, двадцать восемь дней. А чтобы состыковать между собой солнце и луну, после трех месяцев каждого времени года добавлялась недостающая неделя, которую так и называли - лунной. К ней были прикручены всякие религиозные церемонии, достаточно мутные.

День выдался ясный и теплый, я вышел в сад и увидел Эллерию, сидящую на скамейке с Мариллой на руках. Мии рядом не было: я приказал ей во время прогулок принцессы держаться поодаль, но так, чтобы видеть все, чем она занимается и с кем разговаривает.

Трудно сказать, сколько я стоял и смотрел на них. А потом не выдержал, подошел и сел рядом. Марилла потянулась ко мне, и я забрал ее у Эллерии. И сразу же маленькая цепкая лапка ухватила меня за нос.

Я приходил к ней каждый день. Сначала – через не хочу. Это был не мой ребенок. Даже если Эллерия родила его от Гергиса и я, в силу обстоятельств, приходился девочке биологическим отцом, мое сознание в этом процессе не участвовало. Но именно оно подсказывало, что в сложившейся ситуации я должен ее если не полюбить, то хотя бы привыкнуть к ней. И я привыкал – постепенно. Она уже не казалась мне страшной и сморщенной. Напротив, вполне симпатичный ребенок. Нянька уверяла, что Марилла похожа на мать, и я действительно начал различать в ее маленьком личике черты Эллерии.

Но однажды девочка улыбнулась, протянула ручку и схватила меня за нос. И что-то во мне дрогнуло. И это стало нашим ежедневным ритуалом. Она улыбалась до ушей, пускала слюни мне на куртку и тискала мой нос. А я таял и тоже растекался в блаженной улыбке. И уже не думал о том, что к ее появлению на свет имею только формальное отношение – а может, и вообще никакого.

Пытаясь нащупать пальчики Мариллы, Эллерия коснулась моей руки, и я вздрогнул, словно дернуло током. А вслед за этим она задала вопрос, которым мучился все время: что произошло между нами, после чего ей хочется держаться от меня подальше. И это она еще мягко выразилась!

И вдруг ответ пришел сам собой – чередой вспышек-кадров, настолько отвратительных, что к горлу подкатила тошнота. Гергис грубо, по-хамски вел себя с ней в повседневном общении, но главное – в постели, умышленно причиняя боль, унижая, заставляя делать то, чего она не хотела. И хуже всего было всплывшее последним, задержавшись перед глазами гораздо дольше, в деталях.

Войдя в спальню Гергиса, Эллерия застала его в чем мать родила, верхом на какой-то девице. Нисколько не смутившись, тот предложил присоединиться. Когда жена назвала его скотиной, встал, отвесил ей оплеуху, швырнул на кровать и взял силой, зажимая рот ладонью. А потом выставил за дверь и продолжил с девушкой. Той же ночью Гергис пришел к Эллерии в спальню и повторил то же самое. Сказав в заключение, что будет трахать кого захочет и когда захочет, а ее дело – помалкивать и раздвигать ноги.

Вся эта кинохроника заняла от силы несколько секунд, но мне они показались вечностью. Прижимая к себе Мариллу, я впился через штаны ногтями в колено. Боль помогла взять себя в руки и ответить так спокойно, как только мог:

- Я вел себя с вами не лучшим образом. Слишком грубо. Мне очень жаль.

И предположил, что, может быть, теперь, когда она ничего этого не помнит, мы могли бы начать сначала.

Идиот! Ее отвращение наверняка залегло намного глубже памяти. И Эллерия немедленно это подтвердила. Заявив, что она все равно останется моей женой до самой смерти, я отдал ей Мариллу и ушел. Только после этого сообразив, насколько неоднозначно можно было истолковать эту мою фразу.

Себе хотелось надавать по роже. Что б я сделал с Гергисом, попадись он мне… Эллерия была права – натуральная скотина. Да нет, я бы назвал его совсем иначе.

День шел своей чередой. Я сидел в кабинете, ко мне заходили приехавшие с докладами чиновники, секретарь приносил на подпись какие-то бумаги. Я все читал, ставил печать, слушал, отдавал распоряжения, а в мыслях крутилось совсем другое.

Почему он вдруг так  изменился? Что с ним произошло? Словно его заколдовали.

Заколдовали?..