Глава 62

Глава 62

После той ссоры он не приезжал четыре дня.

Кто-то со стороны, возможно, сказал бы: ну и хорошо. Передышка. Воздух. Возможность выдохнуть. Но проблема была в том, что за эти месяцы Мирон уже начал узнавать отца.

Да, в два с половиной месяца это ещё не осознанное узнавание, не “папа пришёл”, но что-то телесное уже было. Он оживлялся от этого голоса. Замирал, когда Артём брал его на руки. Иногда успокаивался быстрее. И в эти четыре дня сын вечерами становился беспокойнее.

Конечно, можно было всё списать на погоду, на скачок роста, на живот, на что угодно.

Но я всё равно думала о другом.

И ненавидела себя за эти мысли.

На пятый день он написал:

“Завтра в 11 заеду. Если не откроешь — подаю через адвокатов.”

Я смотрела на экран и чувствовала, как во мне снова закипает смесь страха и ярости.

Вот.

Вот почему я не доверяю.

Потому что за любой мягкостью у него всё равно где-то в рукаве лежит железо.

Я не ответила.

На следующий день он приехал ровно в 11.

С цветами для мамы.

С пакетом игрушек для сына.

С лицом человека, который решил держаться на пределе вежливости, чтобы не убить всех вокруг.

Мама открыла ему сама.

— Проходи, — сказала сухо.

Я стояла в гостиной с Мироном на руках.

Он посмотрел на сына первым.

Потом на меня.

— Привет.

— Привет.

— Я не хочу воевать.

— Тогда не начинай с угроз.

Он устало усмехнулся.

— Это не угроза. Это граница.

— Очень мужская формулировка.

— Очень удобная женская привычка — делать вид, что у другой стороны нет прав.

Я промолчала.

Потому что если бы ответила, снова бы сорвалась.

Он подошёл ближе, взял сына на руки. На этот раз Мирон сразу успокоился, схватился крошечной рукой за лацкан его свитера и уставился на лицо отца так внимательно, будто хотел его запомнить до линии ресниц.

Мы оба это увидели.

И оба замерли.

— Он меня узнаёт, — тихо сказал Артём.

Я ничего не ответила.

Не могла.

Потому что это было правдой, которая обжигала.

Через полчаса он снова завёл разговор о прогулке вдвоём с сыном.

Я напряглась мгновенно.

— Нет.

Он медленно выдохнул.

— Ева.

— Нет.

— Хорошо. Тогда ты пойдёшь с нами. Но я буду катить коляску сам.

Это был не запрос.

Почти компромисс, предложенный в форме приказа.

И, чёрт побери, на этот раз я согласилась.

Потому что устала от тупого упорства.

Потому что понимала: сыну нужен воздух.

Потому что в глубине души и сама хотела увидеть их рядом не у нас в комнате, а в мире.

Мы вышли втроём.

Морозный светлый день. Тихий двор. Скрип снега под ногами. Артём вёл коляску так сосредоточенно, будто это было государственное испытание. Я шла рядом, кутаясь в шарф и следя за каждым движением.

— Не дыши мне в позвоночник, — сказал он вдруг, не поворачивая головы.

— Что?

— Ты так напряжённо следишь, будто я сейчас переверну сына в сугроб.

Я вспыхнула.

— Я просто рядом.

— Ага.

— Не надо язвить.

— Не надо считать меня потенциальным похитителем.

Мы замолчали.

Прошли ещё несколько метров.

Потом он вдруг сказал уже совсем другим голосом:

— Знаешь, что самое страшное?

— Что?

— Что я сам иногда понимаю, почему ты этого боишься.

Я медленно подняла на него глаза.

Он смотрел прямо перед собой.

— И это меня бесит ещё сильнее.

Эта признанная тень в самом себе ударила неожиданно больно.

Потому что он опять говорил правду.

А правду я всегда чувствовала сильнее всего.