Глава 4

Тайна холодного сундука и исчезающий бекон

Я стояла у мутного окна, зажав в кулаке горсть сухих орехов — единственную валюту, которую этот мир выдал мне без боя. За стеклом, затянутым слоем вековой копоти и морозных узоров, Турбина и её команда деловито догрызали остатки забора. В моей голове уже вовсю щелкали воображаемые счёты. Если правильно составить рацион и не давать им бегать по лесам, к весне мы получим не меньше трёхсот килограммов высококачественной свинины. А если эти твари ещё и плодовиты…

— Так, — пробормотала я, прикидывая рентабельность. — Свинокомплекс «Снежная радость». Начальный капитал — три головы, один ледяной ящик и две штатные единицы персонала с крайне низкой квалификацией.

Вдруг на улице что-то изменилось. Звуки жадного хрюканья сменились странным, вибрирующим гулом. Я прильнула к стеклу, едва не приклеившись носом к ледяному налёту.

Турбина замерла, подняв рыло к небу. Её розовая щетина вдруг начала подергиваться, словно через животное пропустили разряд тока. В следующую секунду раздался звук, который я могла бы описать только как вздох очень разочарованного тромбона. Пф-ф-ф-т!

Прямо на моих глазах мои стратегические запасы сала начали… мерцать. Белая свинья подернулась дымкой, пятнистая стала прозрачной, а Турбина превратилась в облако нежно-розового инея. Секунда — и во дворе не осталось ничего, кроме обглоданного забора и трёх пар глубоких следов на снегу, которые на глазах затягивало изморозью.

— Лизинг закончился, — выдохнула я, чувствуя, как в груди закипает профессиональная обида. — Он просто отозвал активы! Без уведомления! Без акта приема-передачи!

— Ой, батюшки-и-и! — раздался с крыльца истошный вопль Мамани.

Я выскочила в сени, едва не снеся плечом косяк. Маманя стояла на ступенях, сжимая в одной руке огромный кухонный нож, а в другой — пустой ушат. Видимо, она уже вышла проводить инвентаризацию бекона, но реальность внесла свои коррективы.

— Марфушенька! Доченька! Гляди, бесы свиней украли! — она рухнула на колени прямо в сугроб, размахивая ножом. — Сало моё! Колбаски мои! Испарились! Прямо в небо ушли, иродами проклятые!

— Маманя, вставайте, — я подошла и бесцеремонно дернула её за плечо, помогая подняться. — Никто их не крал. Это был типичный контракт с ограниченным сроком действия. Морозко — не меценат, он просто предоставил нам транспорт до места назначения. Гарантийный срок истек, магия дематериализовалась. Смиритесь. Крах мясных фьючерсов — обычное дело в условиях магической экономики.

Маманя смотрела на меня, хлопая глазами, в которых застыла вселенская скорбь по несостоявшимся котлетам.

— Чего ты лопочешь, деточка? Каких фучеров? Свиней нету! Пусто во дворе, как в кошельке у нищего!

— Вот именно. Пусто. А значит — хватит выть на луну, — я развернула её в сторону избы. — У нас в горнице стоит объект, который явно стоит дороже десятка свиней. Идите в дом.

Настенька, уже успевшая натаскать воды и теперь жавшаяся к стене в сенях, смотрела на меня с таким восторгом, будто я только что собственноручно разогнала тучи. Для неё исчезновение свиней-мутантов явно было облегчением — одной заботой меньше.

Мы зашли в горницу. Сундук Морозко сиял в полумраке, как упавшая звезда. От него исходило такое ледяное спокойствие, что даже Маманя мгновенно перестала шмыгать носом. Её глаза снова зажглись привычным огнем жадности.

— Золото… — прошептала она, облизывая губы. — Точно там золото. Я ж чую, как оно там переливается! Жемчуга, камни самоцветные! Марфушенька, ну чего мы ждем? Давай вскрывать!

— Осторожнее, — предупредила я, но было поздно.

Маманя, ведомая инстинктом обогащения, схватила стоявший у печки топор.

— Сейчас мы его… по-нашему, по-простому! — она замахнулась, целясь острием в щель под крышкой.

— Мама, нет! — крикнула я, но сталь уже встретилась с магическим льдом.

Раздался звук, от которого у меня заныли зубы — высокий, вибрирующий звон, перешедший в громовой треск. Из места удара вырвался сноп синеватых искр. Маманю отбросило назад так, будто в неё врезался невидимый таран. Она пролетела через полкомнаты и с глухим «бум» приземлилась прямо в кучу старого тряпья у печи.

Топор же не отлетел. Он в мгновение ока покрылся толстым слоем инея, металл стал хрупким, как стекло, и просто рассыпался на мелкие осколки, которые со звоном рассыпались по полу. Сам сундук издал низкое, утробное гудение, похожее на работу высоковольтного трансформатора.

— Маманя! — Настенька бросилась к мачехе.

— Биометрический замок с активной защитой, — констатировала я, потирая виски. — Старый дед — параноик. Настроил фаервол на каждого, у кого IQ ниже восьмидесяти. Мама, вы живы?

Маманя сидела в тряпках, икая и хлопая глазами. Её чепец съехал набок, а на лбу уже наливалась шишка.

— У-у-у… — провыла она. — Укусил! Сундук-то… кусачий! Не пущает! Ой, Марфушенька, погубит он нас! Чернокнижие это!

— Это не чернокнижие, а защита интеллектуальной собственности, — я медленно подошла к гудящему ящику. — Отойдите обе.

— Не подходи, доча! Убьет! — заголосила мать, пытаясь ухватить меня за край юбки. — Вишь, он как рычит, пес ледяной!

Я не слушала. Я чувствовала, как от сундука исходит не просто холод, а некое… приглашение? Вибрация, которая отзывалась в моих пальцах странным покалыванием. Я вспомнила, как Морозко смотрел на меня в лесу — с этим прищуром, мол, «посмотрим, что ты за фрукт».

Я спокойно протянула руку и положила ладонь на массивную крышку, прямо там, где секунду назад рассыпался топор.

Маманя зажмурилась. Настенька прижала руки к груди.

Тишина.

Гудение мгновенно смолкло. Холод под моей ладонью из обжигающего стал… ласковым. Ледяная корка, покрывавшая кованый металл, под моими пальцами начала таять, превращаясь в чистую, прозрачную воду, которая тут же испарилась, обнажая тончайшую резьбу. Сундук словно выдохнул, признавая хозяина.

— Авторизация прошла успешно, — прошептала я, чувствуя, как по губам ползет невольная улыбка. — Админ в системе.

— Ох… — только и смогла выдать Маманя. — Сама… Сама допустила. Прынцесса ты наша, точно прынцесса! Вишь, как он под тобой стелется!

— Открывать пока не будем, — я убрала руку. Сундук снова подернулся легкой изморозью, закрываясь на «ключ». — Сначала нам нужно подготовить помещение. Я не собираюсь инспектировать содержимое в этом… хлеву.

Я развернулась к женщинам. В моем взгляде сейчас было столько управленческой мощи, что Настенька непроизвольно вытянулась во фрунт.

— Так, персонал, слушаем вводную. У нас чрезвычайная ситуация в области санитарии. Настя, сколько воды в котлах?

— Г-греется, Марфушенька… — пролепетала она.

— Мало. Нужно еще. И найди песок. И щелок. И самую жесткую мочалку, какая есть в этом доме. Маманя!

— Я здесь, ягодка!

— Бросайте свои стенания по свиньям. Сейчас вы берете вот эту тряпку — нет, эту выкиньте, она сама уже может ходить, — я брезгливо отпихнула ногой засаленную ветошь, лежавшую на лавке. — И начинаете отмывать стол. И лавки. И пол. До белого дерева. Чтобы я могла видеть в столе свое отражение и не пугаться.

— Да как же так, доченька? — Маманя попыталась было возмутиться. — Чай, не хоромы боярские, испокон веков так жили… Грязь-то, она для тепла!

— Грязь — это не для тепла, маманя. Грязь — это для бактерий. А бактерии — это мелкие, невидимые глазу вурдалаки, которые жрут ваше здоровье, портят мой цвет лица и делают нас бедными. Мы начинаем санитарную революцию. Либо в этом доме будет пахнуть чистотой и мылом, либо я заберу сундук и уеду обратно к Морозко. Там, по крайней мере, стерильно.

Угроза «уеду к Морозко с сундуком» сработала как магическое заклинание. Маманя, кряхтя и ворча про «новые порядки», схватилась за ведро.

Следующие три часа в избе стоял такой грохот и плеск, будто мы топили титаник. Я не просто командовала — я инспектировала каждый угол.

— Что это? — я ткнула пальцем в темный сгусток за печкой.

— Так… домовой, поди, гнездо свил, — неуверенно предположила Маманя, вытирая пот со лба.

— Это не гнездо домового, это склад биологических отходов. Вымести! Сжечь! Углы обработать кипятком! Настя, не жалей песка! Шоркай так, будто от этого зависит твоя судьба. А она, поверь мне, от этого и зависит. Чистоплотность — это первый шаг к самоуважению.

Настенька работала молча, сосредоточенно. Я видела, как она периодически бросает на меня быстрые, полные недоумения взгляды. Раньше Марфуша заставляла её работать, чтобы поиздеваться. Теперь я заставляла её работать, чтобы… работать. И это ломало её привычную картину мира.

К вечеру изба преобразилась. Конечно, до операционной было далеко, но запах кислятины и застарелого жира сменился ароматом чистого дерева и свежего пара. С окон смыли слой копоти, и в горницу ворвались сиреневые сумерки, отражаясь в выскобленных до белизны лавках.

Я устало опустилась на табурет. Тело Марфуши, привыкшее к горизонтальному положению, ныло и требовало калорий. Но лицо… я провела рукой по щеке. Свекла ушла, оставив лишь легкое раздражение, сажа больше не сыпалась в глаза.

— Настя, — позвала я тихо. — Подойди.

Сестра приблизилась, вытирая руки о передник. Она выглядела измотанной, но… живой. В её глазах больше не было того застывшего ужаса, только глубокое любопытство.

— Ты молодец, — сказала я, и видела, как она вздрогнула от этого простого слова. — На сегодня всё. Завтра продолжим. Иди, умойся нормально и отдохни.

Когда женщины ушли в сени к рукомойнику, я осталась одна у сундука. В избе было тихо, только сверчок робко пробовал свой голос где-то под печью.

Я посмотрела на ледяной ящик. В сумерках он казался пульсирующим сердцем этого дома. И вдруг…

Динь.

Тонкий, мелодичный звук, похожий на звон хрустального колокольчика, донесся изнутри сундука. Крышка едва заметно дрогнула, и в щели между металлом и льдом вырвалась тонкая струйка пара.

Я принюхалась.

Сердце пропустило удар. Это не был запах хвои или мороза.

В выскобленной, чистой избе, посреди лютой русской зимы, вдруг отчетливо и ярко запахло летом. Нагретой на солнце землей, свежей зеленью и… клубникой. Сладкой, сочной, спелой садовой земляникой. Запах был настолько реальным, что у меня свело челюсти.

— Продукт… — прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Он передал мне образец.

Я осторожно прилегла на лавку рядом с сундуком, положив голову на скрещенные руки. Ледяная вибрация сундука убаюкивала, а аромат ягод обещал, что завтрашний день будет стоить всех сломанных топоров мира.

— Ну, Морозко… — сонно пробормотала я. — Маркетинговый ход засчитан. Посмотрим, какой у нас будет ROI.

Я заснула, и впервые за долгое время мне не снились отчеты и налоги. Мне снились бесконечные зеленые поля, усыпанные красными ягодами, и холодные, прозрачные глаза, которые смотрели на меня с нескрываемым интересом.

Сказка начинала приобретать вкус. И этот вкус мне определенно нравился.