Глава 42

(от лица Настеньки)

Искупление и Свадьба Настеньки

Темнота была не пустой. Она была липкой, тяжелой и пахла стоячей болотной водой. Я плыла в ней, не чувствуя ни рук, ни ног, словно ледяная щепка в полынье. Где-то на самом краю слуха скрежетал голос, похожий на скрип старых деревьев в бурю. Это было Лихо. Оно звало меня. Обещало покой, в котором не нужно ни печь топить, ни грядки полоть, ни бояться косого взгляда. Только холод. Вечный, совершенный холод.

— Иди ко мне, девочка… — шелестело оно. — Твое сердце уже мое. Оно черное, как ночь…

Я хотела ответить, что мое сердце красное, как ягодка, но губы не шевелились. Холод проникал глубже, сковывая мысли. Мне стало так покойно, так безразлично…

И вдруг сквозь эту ледяную вату пробилось тепло.

Сначала едва заметное, как дыхание свечи. Потом сильнее. Горячее, живое, пахнущее мокрой шерстью, дымом и почему-то… сухарями с медом. Кто-то большой и сильный обхватил меня, вытягивая из болота. Я почувствовала, как что-то высасывает из моей груди эту страшную, черную стужу.

«Ваня?» — мелькнула мысль, яркая, как вспышка молнии.

Я поняла: это он. Мой медведь. Он забирал мою смерть себе.

«Не надо, Ванечка! — закричала я, но крик остался внутри. — Не смей! Ты же сгоришь! Ты же зверем навек останешься, душу потеряешь!»

Но он не слушал. Он рычал — тихо, утробно, упрямо. Он тянул из меня черноту, вбирая её в свое белое, сияющее сердце.

Меня дернуло вверх. Резкий, обжигающий вдох разорвал легкие.

Я открыла глаза.

Надо мной было небо — серое, низкое, утреннее. А прямо перед лицом маячил какой-то стеклянный пузырек и перекошенное от страха лицо сестрицы.

— Дыши, ассистент! — рявкнула Мария так, что у меня заложило уши. — Кому сказано — дыши! У нас не закрыт отчетный период!

В нос ударил такой резкий запах, что слезы брызнули из глаз градом. Это была не нашатырка, а та самая эссенция «Ярость Июля», которой Марфуша поливала грядки. От неё даже мертвый бы в пляс пошел.

— Кха-кха! — я закашлялась, пытаясь сесть. Грудь больше не болела, только ныла, как старый синяк. — Сестрица… я живая?

— Живая, — Мария отшвырнула пузырек в сугроб и вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Руки у неё дрожали. — Ты у меня еще правнуков нянчить будешь, поняла? Только попробуй еще раз так подставиться под удар — лишу премии посмертно!

Я огляделась. Мы были во дворе. Снег вокруг был истоптан, залит черной жижей и гарью. А рядом, в двух шагах от меня, лежал Иван.

Мой белый медведь. Мой защитник.

Он лежал на боку, тяжело, хрипло дыша. И его прекрасная, сияющая белизной шкура на глазах чернела. Скверна, которую он вытянул из меня, расползалась по нему, как чернильное пятно по скатерти. Шерсть тускнела, сваливалась клочьями.

— Ваня! — я рванулась к нему, но ноги не слушались. Я поползла по снегу, не чувствуя холода. — Ванечка, что с тобой?

Велемир — высокий, строгий, в своем синем кафтане — стоял над зверем. Лицо у него было мрачнее тучи. Он держал посох над Иваном, и с навершия сыпались синие искры, но они гасли, едва коснувшись чернеющей шкуры.

— Скверна слишком сильна, — тихо сказал Велемир, не глядя на нас. — Он забрал всё. До капли. Зверь не выдержит этого яда. Его сердце… оно останавливается.

— Нет! — закричала я, хватая Ивана за огромную, тяжелую лапу. Она была ледяной. — Ты не можешь умереть! Ты же обещал! Ты же… ты же мой!

Иван приоткрыл один глаз. Он был мутным, затянутым пеленой, но в нем я увидела столько любви, что у меня самой сердце чуть не разорвалось. Он попытался лизнуть мою руку, но язык не слушался.

— Отставить похоронные настроения! — голос Марии прозвучал как выстрел.

Сестра рухнула на колени рядом с мордой медведя. Она лихорадочно шарила за пазухой.

— Велемир, держи контур! Не дай ему уйти за грань! У нас есть последний аргумент!

Она достала что-то завернутое в чистую тряпицу. Развернула.

На её ладони лежала Ягода. Та самая. Первая. Огромная, рубиновая, сияющая внутренним светом. Мария не отдала её Велемиру, не продала Боярину. Она сберегла её.

— Это концентрат Жизни, — быстро говорила Мария, разжимая челюсти медведя. — Чистая энергия созидания. Если это не сработает, я подам жалобу в небесную канцелярию на нарушение законов физики! Иван, жуй! Это приказ генерального директора!

Она сунула ягоду прямо в пасть умирающему зверю.

Секунда тишины. Казалось, даже ветер перестал выть.

А потом Ивана выгнуло дугой. Из его пасти вырвался луч ослепительного, золотисто-розового света. Скверна — эта черная гниль, покрывавшая его шкуру — вспыхнула и сгорела без дыма, как сухая бумага.

Шкура лопнула. С треском, с грохотом, словно разорвалась оболочка кокона. Клочья меха опадали на снег серым пеплом, растворяясь в воздухе. Свет был таким ярким, что я закрыла лицо руками.

Когда сияние погасло, на снегу лежал человек.

Это был Иван. Но не тот самовлюбленный парень с гармошкой, которого я знала раньше. Этот человек был старше — на висках серебрилась седина, на груди, прямо напротив сердца, алел шрам в форме звезды. Его лицо осунулось, стало жестче, но в чертах проступила такая сила и спокойствие, каких раньше не было и в помине.

Он лежал на спине, раскинув руки, и жадно хватал ртом воздух. От его тела валил пар.

И он был… абсолютно, совершенно голым.

— Батюшки-святы! — раздался сзади сдавленный писк.

Это Маманя, которая всё это время пряталась за крыльцом, решила выглянуть. Увидев обнаженного героя, она закатила глаза и с чувством выполненного долга грохнулась в обморок прямо в сугроб. В третий раз за сутки. Стабильность — признак мастерства.

Мария даже глазом не моргнула. Она стянула с крыльца скатерть, которую мы выносили сушиться, и метким броском накрыла Ивана.

— Прикройся, герой, — скомандовала она. — У нас тут не античная статуя, у нас приличное общество и несовершеннолетние сотрудники.

Иван сел, ошалело мотая головой. Он посмотрел на свои руки — человеческие, с пальцами, без когтей. Потрогал лицо. Потом перевел взгляд на меня.

— Настя… — его голос был сиплым, словно сорванным, но это был человеческий голос. — Живая…

Он попытался встать, запутался в скатерти, но всё-таки поднялся. Скатерть, расшитая петухами, придавала ему вид римского сенатора после бурной вечеринки, но я не видела ничего смешного. Я видела только его глаза.

Он шагнул ко мне и сгреб в охапку. Так крепко, что у меня снова хрустнули ребра, но мне было все равно. Он был теплым. Он был настоящим.

— Я думал… всё, — прошептал он мне в макушку. — Думал, не успею. Зверь меня чуть не сожрал изнутри, Настя. Но как увидел, что ты упала…

Он отстранился, взял мое лицо в ладони и посмотрел так серьезно, как никогда раньше.

— Я теперь тебя никому не отдам. Ни Лиху, ни Царю, ни черту лысому. Пойдешь за меня? Прямо щас? Нечего ждать. А то опять какая напасть приключится.

Я задохнулась от счастья. Слезы снова потекли, но теперь они были горячими и сладкими.

— Пойду, Ваня… Хоть на край света…

— Утверждаю сделку по слиянию капиталов! — раздался деловой голос Марии. Она стояла рядом с Велемиром, скрестив руки на груди, и улыбалась — устало, но довольно. — Свадьбу играем сегодня. Немедленно. Пока гости не разбежались, продукты не испортились, а Царь не передумал насчет помилования. Оптимизация расходов на банкет.

— Сегодня⁈ — охнула я. — Сестрица, да как же? Я ж в грязи! Платья нет! Кокошника нет!

— Будет, — отрезала Мария. — Маманя! Подъем! У нас аврал в костюмерном цехе! Тащите парчу, которую у Савельева конфисковали!

Следующий час прошел в режиме, который Мария называла «кризисный тайм-менеджмент». Меня затащили в баню (слава богу, не топленую по-черному, а просто теплую). Маманя, пришедшая в себя от слова «свадьба», развила бурную деятельность.

— Не тяните корсет, маманя! — командовала Мария, пока матушка пыталась утянуть меня полотенцем. — Невеста должна дышать, ей еще «да» говорить, а не в обморок падать! Нам нужны активы в сознании!

Платье шили прямо на мне. Мария безжалостно кромсала ножницами трофейную парчу — золотую, тяжелую, явно дорогую.

— Рукава пышнее делайте, чтоб синяки скрыть! — руководила она. — Тут подколите. Тут ленту пустим. Красную, корпоративную.

— А макияж? — пискнула Маманя, хватаясь за уголек.

— Отставить уголь! — Мария перехватила её руку. — Только натуральная красота. Настя, умойся талой водой. Щек не три, они и так горят. Не реви, говорю! У нас водостойкой туши нет, будешь как панда на презентации!

Когда меня подвели к зеркалу (тому самому медному тазу), я не узнала себя. На меня смотрела не замарашка Настя, а царевна. Золотая парча сияла, волосы, расчесанные Марией, струились по плечам жидким медом, а в глазах… в глазах было столько света, что, казалось, я сама могу освещать комнату не хуже Ивана-медведя.

— Красивая… — выдохнула я.

— Конкурентоспособная, — поправила Мария, но я видела, как она украдкой смахнула слезинку. — Всё, время вышло. Жених ждет на объекте.

«Объектом» была наша теплица. «Зимняя Сказка».

Когда мы вошли внутрь, я ахнула.

Внутри было настоящее лето. Грядки с клубникой служили живым декором. Ягоды, созревшие под магическим светом, висели алыми каплями. В воздухе пахло медом, воском и счастьем.

Вдоль прохода выстроились шишиги. Мария заставила их помыться (они теперь были пушистыми и пахли мылом) и вручила им длинный шлейф моего платья. Лешие стояли у стен, держа в руках ветки с распустившимися почками — где они их взяли зимой, знает только лес.

В центре, у пьедестала с Вечным Льдом, стоял Иван. Велемир, видимо, одолжил ему один из своих запасных кафтанов — темно-синий, с серебряной вышивкой. Иван выглядел как заморский принц, только вот привычка проверять, не выросли ли когти, выдавала в нем бывшего медведя. Он то и дело ощупывал свои пальцы и нервно приглаживал волосы.

Увидев меня, он замер. Его рот приоткрылся.

— Настенька… — только и смог выдать он.

Велемир стоял за алтарем (которым служил тот самый сундук, накрытый белой скатертью). Он был высок, торжественен и сиял той особой, нечеловеческой красотой, от которой захватывает дух.

— Властью, данной мне древними договорами и правом Хозяина Зимы, — начал он, и его голос заполнил теплицу, как органная музыка, — я соединяю эти две души.

Он поднял руки. Из воздуха соткались два кольца. Они были сделаны из чистейшего льда, но внутри них горел теплый, золотой огонь.

— Эти кольца не растают, пока живо ваше тепло, — сказал Велемир, протягивая их нам. — Надевайте.

Иван взял мою руку. Его ладонь была большой, шершавой и очень горячей.

— Настя… — он сглотнул. — Я… это… говорить красиво не умею. Я ж не дьяк. Но я обещаю. Рычать не буду. Обижать не буду. Носить на руках буду, пока спина держит. А она у меня крепкая, ты ж видела.

По рядам гостей (Маманя и пара осмелевших соседок) пронесся умиленный вздох. Маманя громко высморкалась в передник.

— Я обещаю, Ваня… — прошептала я, надевая ему ледяное кольцо. Оно село как влитое и сразу согрелось. — Обещаю любить тебя. Даже если ты опять обрастешь шерстью. Даже если будешь храпеть как медведь. Всегда.

— Объявляю вас мужем и женой, — торжественно произнес Велемир. — Можете приступить к процедуре скрепления договора поцелуем.

Иван подхватил меня на руки (легко, как пушинку!) и поцеловал. И в этом поцелуе не было никакой магии, кроме той, что живет между людьми.

— Горько! — заорала Маманя.

— Сладко! — поправила Мария. — У нас профиль — клубника!

Начался пир. Столы накрыли прямо на пустых ящиках из-под рассады. Блины, наливки, пироги (Маманя превзошла саму себя) и, конечно, ягоды.

Я сидела рядом с Иваном, положив голову ему на плечо, и смотрела на гостей. Все были счастливы. Шишиги воровали пирожки, лешие пили сбитень, Маманя учила соседку, как правильно загадывать желания на сундук.

И тут я увидела сестру.

Мария стояла в стороне, у самого выхода. Она прислонилась плечом к косяку, скрестив руки на груди. На губах её играла легкая улыбка, но глаза… глаза были грустными. По её щеке медленно катилась одна-единственная слеза.

Она смотрела на нас не как участник праздника, а как мастер, который закончил сложную работу и теперь понимает, что он здесь больше не нужен.

«Она плачет… — поняла я с внезапной остротой. — Не от горя. А от того, что её проект завершен. Мы теперь семья. Мы самостоятельные. А она… она снова одна со своей силой и ответственностью».

Мария встретилась со мной взглядом. Она подмигнула, быстро смахнула слезу и одними губами произнесла: «Будь счастлива, ассистент».

«Спасибо, сестрица, — мысленно ответила я. — Ты научила меня не только грядки полоть и цифры писать. Ты научила меня счастье свое зубами выгрызать. Даже у Лиха. Даже у смерти».

Мария отлепилась от косяка, накинула на плечи тулуп и тихонько выскользнула из теплицы на морозный воздух. Вслед за ней, словно тень, скользнул Велемир.

Я знала, куда они пошли. И я знала, что их сказка только начинается. Но это была уже совсем другая история — не про бизнес, а про что-то куда более важное.

Иван обнял меня крепче.

— Замерзла?

— Нет, Ваня. Мне тепло. Теплее, чем когда-либо.

В теплице пахло летом, а за окном, в синих сумерках, падал тихий, спокойный снег, укрывая следы битвы и обещая новую, чистую жизнь.