24
Я жажду ее сердце.
После всего пережитого, долгий глубокий сон – это именно то, что необходимо моему организму, чтобы нервная система не вышла из строя окончательно. Но колошматит меня настолько, что даже это погружение оказывается наполненным людьми и чувствами. А еще кратковременным. Последнее, после пробуждения, вызывает еще более неоднозначные эмоции.
Мать с отцом, как ни странно, мое подсознание не притягивает. Никакой мразоты.
По просторам моей тьмы рассекает Маринка. Сначала я вижу ее совсем мелкой. Наверное, в том возрасте, в котором увидел, когда впервые попал в дом к Чарушиным.
По годам я не раскидаю, но помню, что мне было пять, а ей тогда, получается, и года не исполнилось. Она только-только училась ходить и постоянно падала, но упорно лезла к нам с Чарой в игру. Меня это тогда так раздражало. Я в принципе не понимал, что такое младшие в семье. Она щипалась и слюнявила мне одежду. Терпел просто потому, что чаще всего был ошарашен и боялся обидеть Чарушиных.
А потом… Как-то незаметно привык.
И вот в моем сне вдруг стали мелькать все эти восемнадцать лет, будто быструю перемотку кто-то включил. Я наблюдал на повторе за тем, как Маринка росла, как поэтапно менялась, как бесила, веселила и отвлекала меня, и как, несмотря на непрекращающиеся споры, крепла наша связь.
У Чарушиных я забывал о том ужасе, что творится у меня дома. Но именно с Маринкой я очищался от того, что делал сам. Мои мысли с ней всегда были другими. Особенными, если выразиться совсем радикально. С ней я чувствовал себя соответственно своему биологическому возрасту. Она интересовала меня не просто как сексуальный объект, хотя в какой-то момент появилось и это. Но изначально я подвисал на ее красоте, заряжался ее энергетикой, плыл от ее обаяния и всеми фибрами души к ней тянулся.
Мне хотелось, чтобы она смотрела только на меня, даже если в комнате находилось еще десять человек. Да, чаще всего ради этого мне приходилось что-нибудь ляпнуть и как-то задеть конкретно ее.
И вот когда она смотрела, внутри меня все системы подвергались гиперстимуляции. Выкручивало, трясло, поджигало и искрило так, как ни с кем больше. Ни одна другая девчонка никогда не производила даже мало-мальски похожего эффекта. Сейчас понимаю причины. Во взгляде Маринки не просто восторг на меня горел. Этого я наелся. В ее глазах полыхала любовь, которую я подсознательно всю жизнь искал.
Все Чарушины, каждый по-своему, дарили это чувство. Но с Маринкой помимо этого у нас происходил какой-то бешеный химический контакт. Притяжение по всем фронтам. Настолько сильное, что при первом взаимодействии нас, как правило, шарахало током и отбрасывало. Наверное, это, в конце концов, тоже вызвало зависимость.
Маринка кружила мне голову. Она заставляла мои внутренности сжиматься и пульсировать. Она занимала мои мысли даже тогда, когда я ее не видел. Все чаще и дольше. Пока не дошло до того, что я стал думать о ней практически непрерывно, где бы и с кем бы рядом ни находился.
Я понимал, что такие чувства, как любовь, существуют в природе. Принимал, что есть люди, которые вытягивают их в здоровой форме. Но относительно себя упорно верил, что способен только на тот жалкий примитивный подвид, который всю свою жизнь демонстрировали мои долбанутые предки. Тошнило от подобного. В натуральном смысле выворачивало. Стоило лишь воскресить один из тех кошмарных фрагментов «любви», в которых я был сначала наблюдателем, а после и непосредственным участником. Я пробовал их шлюх. Я приходовал их на глазах у всех. Я получал от этого удовольствие.
Несмотря на то, что гадкое послевкусие было со мной всегда, в полной мере осознать всю мерзость происходящего удалось далеко не в первый год. И даже не во второй. Я был втянут в этот ад на протяжении четырех лет, прежде чем смог выразить свой четкий протест и полностью отделиться от своей чокнутой семейки.
Конечно же, подсознательно я мечтал о том, чтобы быть для Маринки Чарушиной, от которой дрожало мое сердце и загоралось все тело, единственным. Наверное, это не совсем здоровое стремление, но после всего, что я пережил, именно такие отношения казались мне вышкой.
И все же, когда она наврала про Никиту, я это принял. Не сразу, но получилось. Настолько сильным являлось стремление быть с ней. Без Маринки Чарушиной я просто не мог жить.
И что теперь?
Меня заколотило от счастья после самой близости, завертело в эйфории на осознании того, что я все-таки единственный, и подорвало на моем самом большом страхе, как на мине.
Я разлетелся. И никак не могу себя собрать обратно.
«В марте у нас родится ребенок…»
Когда историческая короткометражка в моем сне достигает настоящего времени, этот ребенок появляется рядом с современной версией моей Маринки. А потом еще один, и еще… Они не орут, как это часто делают дети. Напротив, улыбаются и называют меня папой. В ужасе просыпаюсь.
И больше уже этой ночью глаз не смыкаю. Их жжет, будто опалило чем-то реактивным. Кажется, вот-вот вытекут белки. Но опустить веки не получается.
Сердце тарабанит. Успокоиться не дает, какие практики ни задействую.
И пойти к Маринке тянет. И вместе с тем что-то в ней отталкивает. До рассвета с выбором не определяюсь, хотя прорабатываю десятки вариантов. Но домой, безусловно, не улетаю.
Как ее оставить? Никак.
А потому… Начинаем новый день.
Океан вместо душа. Влажные волосы волной вверх. Стиляжные шорты. Прада на глаза. Вчерашнее пойло в бокал. Ноги на стол. Передние ножки стула в воздух – свободный полет.
Я готов встречать Чарушину.
Только вот ее ночка, очевидно, поудачнее моей выдается. Долго она не выходит. Спит, зараза. Может же!
Я невольно закипаю. И чертово бухло в бокале, который я держу, следом. Решаю его все-таки оприходовать, когда на пляж выпархивает Маринка.
Едва ее вижу, внутри все скручивает. Я счастлив, зол, потерян, ранен, обижен и адски напуган. И все эти чувства с ее появлением махом усиливаются. Подрывает вскочить, подойти и сгрести Чарушину в самые крепкие объятия.
Ну, или… Свернуть сучке шею, потому что она, взглянув на меня, никаких эмоций не выражает. Демонстративно тулит мимо.
Глазам своим не верю!
От шока готов, мать вашу, отстегнуться.
Как вдруг Маринка в последний момент все же притормаживает у беседки, внутри которой я якобы вальяжно раскинулся, от нечего делать наблюдая за ней.
На помост, под навес Чарушина не ступает. Приобняв столб, застывает у трепыхающейся на ветру занавески.
Держится на расстоянии, и слава Богу.
– А-а, ты еще здесь… – тон такой, словно ей реально на это похер. Цепляюсь за то, что явно слишком сильно старается, чтобы все воспринималось именно так. – Раз не улетел, можешь, заходить в хижину, когда меня нет. Ну, там… Поесть, побриться, помыться… В общем… Ноут твой, кстати, остался… – после этого по каким-то причинам смущается. Качнувшись в сторону от колонны, отступает на шаг назад. – Только не смей трогать мои вещи и брать еду, которую я для себя приготовила.
Естественно, меня вся эта речь пиздец как задевает.
Неужели все вот так и будет теперь? После всего, что между нами было!
Она, блядь, вообще нормальная?
Хлебнув ядреного, как моя жизнь, пойла, закусываю на мгновение губы, чтобы вдохнуть кислород, не закашлявшись. Когда эта жуткая муть прибивает всю хренотень, что закипает в моей груди, прохожусь по ним языком и, тяжело выдыхая, выдаю совсем не то, что хотел бы сказать.
– Чтобы я еще когда-то ел то, что ты приготовишь… – качнувшись на стуле, с хрипом выталкиваю едкий смешок. И с нажимом заканчиваю: – Да ни в жизнь. Полночи с желудком промучился.
Маринку это, как я мелочно и рассчитываю, конечно же, обижает.
– Козлина! – выпаливает она после шумного вдоха.
– Сучка, – парирую я.
– С желудком он промучился… – повторяя мое заявление, трескает ладонью по колонне беседки. – Ну и хорошо! Если отсутствие совести спать позволяет, хоть желудок охреневшей морде треснуть не даст!
Вся моя показная беззаботность сходит волной, стоит только подскочить давлению злости. Подорвавшись со стула, молниеносно преодолеваю расстояние и хватаю Маринку за плечи.
Она, естественно, испуганно дергается назад. Оттолкнуть меня ей это не помогает. Зато слетают солнцезащитные очки.
И меня конкретно так присаживает, когда я вижу ее красные опухшие глаза.
Плакала.
Все мои внутренности в момент понимания этого горячим жгутом стягивает.
– Пусти меня! Не смей прикасаться!
Повинуюсь незамедлительно. Чарушина тотчас отступает.
Тыча в меня пальцем, выдвигает следующие требования:
– В океан, пока я купаюсь, не заходи! И не смотри на меня!
– Смотреть ты мне запретить не можешь. Соррян, Марин. Какого хрена мне еще тут делать?
Развожу руками, рассекаю ими воздух и взбешенно шоркаю ногой по песку.
Она вздрагивает. Ничего не отвечает. Быстро разворачиваясь, забегает в воду.
Я отворачиваюсь… То есть пытаюсь… Пизжу, блядь. Даже не пытаюсь.
С мазохистским удовольствием наблюдаю за тем, как подпрыгивают Маринкины ягодицы, и вспоминаю, как ночью трахал ее. Не то чтобы это все, что мне сейчас нужно… Но похоть заливает взгляд, несомненно. Ощущаю такое трескучее напряжение, которого не было даже вчера до того, как все у нас случилось.
Один раз ни хрена не закрыл. Сейчас я еще больше Маринку хочу.
Голод усилился.
Я жажду ее сердце настолько, что готов вырвать из груди свое. Только ведь это не сработает. Ей не нужно оно. А если и нужно, то не настолько, чтобы поступиться чем-то своим взамен.
«В марте у нас родится ребенок…»
Сунув руки в карманы шорт, натягиваю над закаменевшим членом палатку. В то же время, едва Маринка поворачивается боком к берегу, смотрю из-подо лба на ее живот. Он по-прежнему выглядит плоским. Но притворяться, что ребенка там нет, больше не получается, даже в целях послабления внутреннего урагана.
Думаю о нем, вспоминаю свой сон и задыхаюсь этой реальностью.
Кажется, это девочка.
Вот же пиздец… Еще одна кобра. А если углубиться во весь тот бред, что мне успел примерещиться, то целых три. Хотя врач сказал, что плод один.
Может, потом? После этой? Да ну на хрен! Я эту не переживу!
Может, это вообще пацан, как у Чары, должен родиться. Просто мне представить трудно, потому что вживую я видел только Бойкину дочку.
Нет, мне, конечно, без разницы. Я хочу трахаться, а не думать о детях. Но почему-то ведь думаю… И при этом не пытаюсь уломать Маринку на близость. Хотя мог бы! Мать вашу, когда есть чувства, даже секс становится сложным.