Глава 24. Эдгар

— Может, ты всё же поделишься? — спрашивает Жора. — Ты третий день не то, чтобы сам не свой, но слишком напряжённый и задумчивый.

Я колеблюсь. Слишком мало исходных данных. Я заставил детектива копнуть поглубже. Что-то мне не нравилось в его неоспоримых фактов, против которых трудно возразить. И всё же решаюсь. Я не могу рассказать пока что Тае. Не намерен делиться с матерью. Севе сейчас не до меня. Да и ему не очень-то хотелось загружать голову собственными проблемами и сомнениями. Жора — другое дело. У него ум стратега. Можно, конечно, и Журавлёва ещё попросить оценить ситуацию, но пока я не хочу спешить. Жду ещё одного отчёта.

— Что ты скажешь об этом? — подвигаю к Жоре ноутбук с отчётом. Мой эскулап читает скупые строчки долго, словно прожёвывает манную кашу тридцать три раза.

— А что тебя смущает? — отвечает вопросом на вопрос. — Обычное дело. Или тебе неприемлемо само понимание, что родители Таи — обычные алкоголики? Ну, жизнь, знаешь ли, не только розы. Не всем удаётся родиться в благополучных семьях.

— Дело не в этом, — ерошу волосы. — Она… не похожа, не находишь?

Жора усаживается поудобнее, складывает руки на груди. Белый халат натягивается на его могучих плечах и бицепсах — как не треснет. Любимая Жорина поза: он покачивается на ножках стула, рискуя грохнуться. Или развалить несчастный многострадальный табурет, который с трудом выдержал Севин напор. Но, судя по всему, Жора знает толк в хорошей добротной мебели: стул скрипит, но всё же терпит издевательства.

— Что в ней непохожего? Внешность? Судьба? Особые какие-то приметы? Что позволяет сказать, что вот этот человек — из интеллигентной семьи, а этот — из неблагополучной? Следы вырождения на лице? Особенности поведения? Так её родители могли быть вполне нормальными до определённого момента. Не пойму, что тебя настораживает и заставляет сопротивляться очевидным вещам. Имена-фамилии сходятся?

— Да.

— Тогда что?

— Она ничего не помнит из детства. Только какие-то фрагменты. Знает, что случилась трагедия. Что родители погибли. А ещё — мать её мечтала, что Тая вырастет и поступит в университет или институт. Потому что высшее образование — это важно.

Жора негромко шлёпает губами. «Пу-пу-пу» — это он думает так.

— Думаешь, пьяные мамашки не мечтают о лучшей судьбе для своих детей? Может, как раз напивалась и под мухой твердила свои несбывшиеся фантазии.

— Ничего не думаю! — я начинаю злиться. Закипать. И понимаю, почему он возражает мне. Правильно, наверное. Его задача вставить мне мозги на место. Чтобы лишних иллюзий не питал. А я постоянно думаю, как расскажу об этом жене. Извини, мол. Родители твои вот такими были — из песни слов не выкинешь.

— Всё равно, послушай. Они угорели. Погибли, да. Задохнулись от угарного газа. Решался вопрос о лишении их родительских прав. Если верить этой галиматье, Таю чудом спасли и отправили в известное место. Пусть она ничего не помнит, но детдом для неё — шок большой. Она в обморок падала, когда решила, что я Марка с Настей отправлю в интернат. Не слишком ли она чувствительна для ребёнка, который рос в невероятно плохих условиях?

— Она потеряла родителей. Какая разница, какими они были? Само по себе это испытание не для слабонервных. Возможно, она видела их мёртвыми — поэтому получила стресс. Детский мозг гибок. Умеет приспосабливаться к разным ситуациям. Её выбрал забыть. Не помнить трагедию.

— Она всегда с такой теплотой отзывалась о папе с мамой.

— Пили и любили, — пожимает плечами Жора и оглаживает лысую голову. — И такое не редкость. Хотя, если их лишали родительских прав, то вряд ли там любовь присутствовала.

— Есть и ещё кое-что, — собираюсь с духом, чтобы выложить последний аргумент. — Её тётка утверждала, что Прохорова — фамилия матери. А у отца Таи — фамилия другая была. Она ещё и удивилась, почему зять взял фамилию её сестры. Но у каждого свои причуды. Законом не запрещается. Мало ли какие могут быть на это причины.

— И?.. — у Жоры такой острый взгляд, что я уже жалею, что завёл об этом разговор. Но всё равно договариваю:

— Детектив по моей просьбе проверил кое-что. Вот, считай, только что ответ пришёл.

Я умолкаю и перевожу дух. А затем медленно произношу вслух слова, что кручу в голове последние несколько минут.

— Дмитрий Сергеевич Прохоров никогда не менял фамилию.

Теперь мы с Жорой молчим вместе. Смотрим друг на друга. Я развожу руками. Беспомощно как-то.

— И что это значит? — наконец очухивается мой друг. — Может, и ничего не значит, — выстраивает он логическую цепочку. — Тётка могла напутать что-то. С неё станется. Ты говорил, там вполне себе колоритная баба. Со своими тараканами. Может и обманывать.

— Может, — соглашаюсь. — Поэтому я попросил детектива не останавливаться. Он сейчас занят тем, что ковыряется дальше. Ищет документы. Где-то же сохранились записи о регистрации брака. Хочу узнать фамилию матери. Там довольно всё запутано и сложно. Они заключали брак в другом городе, судя по всему.

— Да чушь какая-то, — Жора снова трёт гладкую кожу на голове. — Раз их собирались лишать родительских прав или лишили, есть же постановление суда, дело, что там ещё может быть?

— Да. Ты прав. Только документов не осталось. Исчезли. По какой-то нелепой случайности или умышленному вредительству. Не так уж много лет прошло. А нитей почти не осталось. Такое впечатление, что кто-то очень тщательно запутал следы и подчистил ненужную информацию. Всё это выглядит очень… странно.

— Да перестань, Эд, — теперь досадует Жорка. — Ты вот сидишь и придумываешь сейчас что-то уж совершенно невероятное. Ну, годы идут, документы теряются, архивы горят, тонут, приходят в негодность. Крысы, к примеру, бумагу жрут. Да. Компьютеры летят. Ты, как всегда, слишком подозрителен. В бизнесе твоя лёгкая паранойя ещё понятна. Но здесь? Какая тебе разница, кем были её родители? Боишься, общество жену твою не примет? Но ты вроде никогда не плясал перед толпой. А если тебя так тревожит, кто твоя Тая по происхождению, нужно было расковырять это заранее. Перед свадьбой. А не кусать сейчас локоть, до которого не достать. Или жениться на правильной в глазах общества девушке.

Он вроде всё правильно говорит, но интуиция, чутьё, внутренний голос — без разницы, что это, — не позволяют мне плюнуть и остановиться.

— А если предположить, что я со своей паранойей прав? Мне почти плевать на глаза, печень и прочий ливер окружающей среды. Ты же меня знаешь. Но мне не всё равно, что услышит о своих родителях Тая. Лгать я не хочу и не буду. Но и непроверенные до конца сведения вываливать на неё тоже не правильно. Она и так до сих пор страдает. Перенесла стресс в детстве.

— Ты железный, ей-богу. Не гибкий, Гинц. Как засядет в тебе какая-то мысль — не выкурить её из твоей башки, не сломать. Разве что убиться с разбегу. Хватит уже испытывать мои прямолинейно-направленные мозги. Поведай ту самую мысль, что уже живёт в тебе. Расскажи, о чём ты думаешь, наконец.

Я закрываю окна в ноутбуке. Прикладываю ладонью крышку. На Жору не смотрю. Пусть спорит и пыхтит. Я всё равно скажу.

— Я думаю, они ей не родители вовсе. Вот эти алкоголики Анна и Дмитрий Прохоровы.