Глава 46. Эдгар

Он позвонил вовремя. Когда все счастливы и расслаблены. Когда забываешь обо всём и просто наслаждаешься.

Я переглядываюсь с Севой. У него взгляд: «А я же говорил!». Да, Сева не просто гламурное трепло. Он ещё и аналитик. И то, что Янышевский позвонил, ещё раз подтверждает, что ход Севиных мыслей — правильный.

— Эдгар, Эдгар, — по-отечески журит он меня как нашкодившего сыночка. — Мне кажется, мы неправильно поняли друг друга.

«Мы» в его интерпретации — это я. Посмел ослушаться.

— Но я дам тебе подумать ещё немного. Осознать и принять правильное решение. У тебя нет выбора, Эдгар. Есть лишь цепочка правильных действий. Ты же не хочешь, чтобы с девочкой что-то случилось?

У меня невольно сжимаются кулаки, а челюсти я стискиваю так, что перед глазами тёмные круги начинают расходиться.

— Жизнь человека — такой нестойкий элемент. Хрупкий, я бы сказал. Вот она стоит, красивая, улыбается. На ней голубое платье, Эдгар, под цвет её прекрасных глаз. Ты же не хочешь видеть её лицо расстроенным или пустым? Да и что ты сможешь дать ей, когда у тебя ничего не останется? Нищих бросают очень быстро. Находят более щедрых и влиятельных мужчин. Думаешь, твоя жена особенная, не такая? Поверь: ничем не отличается от других.

Голубое платье. Откуда он знает? Здесь уединённое место, тщательно подобранная охрана и персонал. Проверенные годами люди. Но то, что он говорит о голубом платье, означает только одно.

Это не пустые угрозы. И Янышевский даёт понять мне: он терпит, но терпение его не безгранично.

— Чего ты добиваешься, Пётр Григорьевич? — я пытаюсь говорить спокойно, но ярость и рычание прорываются вместе с резкими движениями.

— Ничего лишнего, — охотно поясняет бывший партнёр. — Всё, как и договаривались: ты разводишься, женишься на моей Снежане, мы объединяем капиталы — и всё становится прозрачно, тихо и спокойно.

Слишком сладко поёт, чтобы это было правдой. Никогда не будет ни тихо, ни спокойно. Но зачем сейчас спорить? Ни к чему.

— Или плохой финал: ты нищий, никому не нужный. И жена твоя недолго выдержит рядом — уйдёт. Или от тебя, или куда подальше. Ты же меня понимаешь?

Я понимал. Очень хорошо понимал его намёки. Ничего не сказано, но позиция чётко обозначена. И угроза висит в воздухе, как топор, что готов вот-вот упасть, стоит только невидимой руке острым ножом перерезать верёвку.

— Ты моральный урод, Янышевский.

— Не стоит оскорблять будущего тестя, Эдгар, — цокает он языком. От его приторности сводит челюсти. Хочется что-нибудь разрушить. — Но я тебя прощаю. Понимаю твои чувства и положение. Передавай привет Таисии. И поздравления с днём рождения. Неожиданно, да. Нехорошо отмечать заранее. Плохая, говорят, примета.

Он. Меня. Прощает. Тварь.

— Я не верю в приметы. Будь здоров и не болей, Пётр Григорьевич.

Я отключаюсь и сжимаю в руке телефон так, что могу раздавить. Это уже не шутки. Кто? Голубое платье, день рождения — он не просто угадал. Он знает. Ему не просто принесли сплетню со стороны: Тая надела голубое платье в последний момент — я настоял. Перед этим на ней было другое — чёрное с бирюзой.

Она такая счастливая. Улыбка. Волосы волной — блестят на солнце, переливаются. А рядом трётся художник. Мне бы пар спустить. Срочно.

Я направляюсь к ним и вижу, как Тая смотрит на меня с затаённой улыбкой. Но меня она не обманет. Прячется за ней, как за ширмой. Тревогу свою маскирует. Видимо, лицо у меня зверское. Можно спрятаться, отгородиться вечной мерзлотой, но не сейчас, когда внутри — огнедышащий вулкан, что уже проснулся и изрыгает лаву.

— Будем драться на глазах у всех или всё же дуэль в спортзале? — смотрит из-под ресниц Аль.

— Будем праздновать день рождения и улыбаться, словно мы братья-близнецы, что неожиданно нашли друг друга, — отбиваю я его подачу и забираю свою жену. Подальше от художника.

У нас ещё фейерверк. И когда первые ракеты взвиваются в воздух, я принимаю решение.

— Нам нужно расстаться, — громко, чётко, холодно.

После дня рождения прошла неделя. Я откладывал нелёгкий разговор сколько мог. Оттягивал неизбежное. Собирался с духом.

Тая смотрит на меня растерянно. Лицо у неё… беззащитное. Не умеет она скрываться и отгораживаться. Именно поэтому всё так, как есть. Простушка. Гадкий утёнок, которому никогда не стать лебедем.

— Что-то случилось, Эдгар? — заглядывает она мне в глаза и пытается понять. Найти тайный смысл в моих словах. Но никакого дна нет. Есть только голая правда и факты.

— Ничего нового не случилось. Всё то же самое. Я принял решение. Мы разводимся. Так будет лучше и для тебя, и для меня.

— Это… шутка? Неправда?.. Ты сейчас разыгрываешь меня?

— Нет. Я абсолютно серьёзен и откровенен. Всё, как ты любишь. Ничего личного, Тая, пока ещё Гинц. Это бизнес, девочка.

— Эдгар! — на пороге кухни стоит моя мать. Подслушивает. Наверное, как всегда. Она смотрит на меня так, словно я её предал, выстрелил в сердце и смертельно ранил. Руки её слабеют, поднос с тарелкой и стаканом падает. Посуда бьётся, разлетается на осколки. Почти как жизнь, в которой нет места сантиментам.

— Выйди вон! — рычу я властно, и она пятится, всхлипывая. Напугана.

У Таи по щекам текут слёзы — две тихие дорожки. Ресницы слиплись стрелочками. Губы очерчены красным и искусаны в кровь. Она пытается себя сдержать.

— Не плачь. Терпеть не могу слёзы. Тем более, что на меня они не действуют. Всё, Тая. Мне больше нечего добавить.

— Ты… позволишь мне уйти? — спрашивает она. Голос её прерывается. Дыхание тяжёлое. Ей нелегко сдерживаться.

— Да, конечно, — делаю широкий жест рукой. — Игорь отвезёт тебя, куда скажешь. К Альберту, к тётке. К Синице сейчас идти не советую, но можешь меня не слушать. Вот деньги на первое время, — кладу карточку перед ней на стол. — Можешь даже снять гостиницу или квартиру. Как только устроишься, Игорь привезёт твои вещи.

— Мне ничего не надо, — качает она головой и отшатывается от стола, где лежит пластиковый прямоугольник, словно я ей бомбу подложил. Есть вещи, которые не меняются. Глупая, но гордая. Ей придётся нелегко. — Я бы и пешком ушла, если бы смогла.

— Не стоит делать опрометчивых шагов. Отсюда тебе не выбраться самостоятельно. Да и незачем. Перестань уже ерундой страдать, — морщусь досадливо и холодно смотрю, как она ладонями вытирает щёки.

— Да-да, конечно, — бормочет она и обходит меня по дуге, словно боится прикоснуться и заразиться опасной болезнью.

В дверях оборачивается. Смотрит на меня долго.

— Скажи это ещё раз, Эдгар. Скажи, что ты отказываешься от меня, от нашего брака лишь потому, что хочешь сохранить бизнес.

Я оборачиваюсь резко. Сжимаю челюсти. Сверкаю глазами, уничтожая её, расстреливая холодом и безразличием.

— Ты всё слышала. Нет нужды повторять одно и то же. Суть не изменится. У меня было время подумать и решить. Просчитать все варианты и сделать выбор. Я хочу, чтобы у меня было будущее. Ты в него не вписываешься.

Она кивает. Рука её срывается, чертит беспомощную линию по дверному косяку. Тая уходит медленно, словно ноги её не слушаются. Будто уходить она не хочет. Я смотрю ей вслед, пряча взгляд под веками. Как хорошо, что она не оборачивается. Какое счастье, что она не скандалит и не выясняет отношения. Немного сжимается сердце от разочарования: мы так и не смогли научиться доверять друг другу безоговорочно. Но что уж теперь.

Она уходит, а я умираю. Не знаю, как я устоял на ногах. Как не рухнул на пол. Ещё никогда в жизни я не был так близок к обмороку не из-за физической немощи, а только потому, что мои чувства слишком уж завладели мной. Имя этой слабости — Тая Гинц. Но настала пора вырвать её с корнем. Избавиться от зависимости и сделать то, что необходимо.