Властные брюнеты с хищным изгибом сексуальных губ… и их коллеги и друзья
— Тетка, давай собирайся скоренько! — Натик возбужденно верещит мне в трубку, отвлекая от очень важных дел.
Спросите, каких? Важных.
У учителя русского языка и литературы в среднем звене всегда найдется масса важных дел.
Подготовить конспект уроков на несколько дней вперед. Потому что по методичке — не комильфо, несмотря на то, что за годы работы уже вроде как по накатанной.
Проверить тетради, которых всегда — вагонище. И ощущение сизифова труда не оставляет ни на мгновение.
Заполнить журналы. Это тоже — то еще веселье, потому что на регулярной основе не успеваешь, а потом, как снежный ком, копится и копится.
Выяснить по неплательщикам. Потому что у нас убрали сбор денег, а вот контроль, естественно, оставили. И если у меня в классе дети не едят в столовой в количестве, нужном администрации, то угадайте, кого вздергивают? Угадали, поздравляю. Уговаривать родителей здоровенных восьмиклассников, что им необходимо оплачивать школьное питание детей — отдельная песня. Но гораздо веселее, уговорив, отслеживать, чтоб не забывали платить ежемесячно…
Короче говоря, голова у меня забита всегда. В любой момент. Даже перед сном, укладывая Жениха под бок, обдумываю завтрашние дела, составляю их список.
И активная племяшка, у которой неожиданно наладилась личная жизнь, здесь не в кассу.
Я глажу Жениха, зарываясь пальцами в мягкий мех на брюшке, бубню уныло:
— Оставь меня, старушка, я в печали…
— Это кто еще старушка? — возмущается Натик, — на себя глянь!
— Ну, ты у нас тоже — не осетрина первой свежести…
— Вот опять у тебя настроение поганое! Теть, тебе нужен мужик!
Ой, какие мы стали умные. Особенно с тех пор, как сами заимели себе мужика.
Того самого, который…
Так, все.
Жениху очень не нравится, как я начинаю его нервно тискать, и он, извернувшись, кусает за ладонь.
Пока еще предупреждающе. Как и любой нормальный мужчина. Предупреждает, предупреждает, раздувается от злости и недовольства… А потом кааак!..
— Тебе, племяшка, надо заняться своей личной жизнью и отстать от тетки.
Мне, конечно, хочется ей нахамить, но я сдерживаюсь. Я — старше. Я — мудрее.
Мне вообще в это все влезать не надо.
Но Натик как с цепи срывается, начиная уговаривать меня прогуляться. Сегодня вечером. Только вдвоем. Я же соскучилась, теть!
Я отбиваюсь.
Мы не виделись с ней после тех посиделок в кафе, когда племяшка и рассказала о своем новом ухажере.
С тех пор информацию о развитии их отношений я получала только в телефонном виде.
И радовалась, что Натик не видит моего перекошенного лица.
Потому что отношения развивались.
И активно.
И от этого всего, от захлебывающейся радости в голосе Натика, от своей черной душной зависти, неожиданно обнаруженной в доселе вроде как мирном и спокойном характере, мне становилось плохо.
Физически.
Потому что она была счастлива.
А я…
А я вспоминала крепкий хват ладоней на своих плечах и талии, лучики морщинок возле смешливых глаз, хрипловатый голос, слова «До встречи, злючка»… И умирала от злости и зависти.
И, самое главное, что сама прекрасно понимала это. Понимала, насколько это бессовестно по отношению к счастливой племяшке, насколько это все глупо вообще… И все равно не останавливалась.
А потому, осознав свой эгоизм и испорченность, я приняла меры.
Перестала общаться и делала специальные упражнения аутотренинга, призванные поймать дзен и вспомнить, наконец, что я — взрослая серьезная женщина, педагог. И что из родни у меня только племяшка и осталась.
И она заслуживает счастья.
И что этот бабник, так легко и играючи разрушивший мою жизнь и веру в себя, ей нравится. И с ней он, наверно, совсем другой. И что мне надо перестать терзаться завистью, ревностью и злостью и просто порадоваться за Натика.
Прошло две недели, но особых улучшений не наблюдалось.
Натик, в своем счастье, забывшая на недельку, что у нее есть тетка, потом как-то неожиданно вспомнила про меня, и начала атаковать звонками и приглашениями погулять. Вчетвером. Потому что ее мужчина прихватит приятеля.
А меня буквально ужас продирал от одной только мысли о том, что я соглашусь, приду на встречу, и… И что это будет вообще?
Я осознавала, насколько это все смешно, потому что у меня никаких отношений с ее мужчиной не было, не считать же за отношения наши переругивания?
И потому, надо бы себя вести, как взрослая.
Но не получалось. Пока.
Будем надеяться, что время лечит.
И я еще на их свадьбе…
Ох, черт!
Жених неожиданно рявкает и кусает меня уже всерьез.
А потом спрыгивает с дивана и, гордо задрав хвост и выставив на обозрение пушистые мужские признаки, идет на кухню.
Я не останавливаю, смотрю виновато.
Это он еще мягко меня, учитывая, что я в его животик пушистый чуть ли не ногтями вцепилась.
Надо будет потом ему почек дать куриных, извиниться.
— Тееееооооткаааа… — завывает в трубке Натик.
— Ладно, — вздыхаю я, — сейчас соберусь. Или давай, ты ко мне? А?
— Нет уж! — радостно тараторит Натик, — давай вытряхивайся из халата, рисуй лицо и выползай в Плазу! Посидим на фудкорте, как белые люди!
Я натягиваю зеленый свитер и джинсы, прихватываю волосы в хвост, рисую губы, смотрю на себя в зеркало. Крррасотка!
В торговом центре по случаю вечера субботнего дня полно народу.
Все веселые и одухотворенные покупательским азартом. Моя мрачная физиономия, наверняка, выделяется, и очень сильно, но без разницы.
Вижу Натика.
И спотыкаюсь от неожиданности.
Обдаёт сначала жаром, потом холодом. Племяшка! Предательница!
Как она могла?
Спиной ко мне стоит рядом с ней высокий темноволосый мужчина в кожаной куртке.
У мужчины широкие плечи и подтянутая задница.
И издалека мне кажется… Именно то, что кажется.
Что Натик, устав ждать, пока я приду в себя, просто обманом выманила меня из дома, и сейчас будет активно знакомить со своим мужчиной.
Я застываю, вытаращив глаза. А потом делаю глупое движение, чтоб развернуться и слинять. В голове опять одна обсценная лексика, теперь уже по адресу этой невозможной провокаторши!
Но тут Натик видит меня и кричит радостно на половину ТЦ:
— Тетка! Иди сюда!
И рукой машет.
Что-то говорит своему спутнику, поднимаясь на носочки, чтоб дотянуться до уха. Ее ладошка, по-собственнически лежащая на его широком плече, бьет по нервам сильнее, чем вся ситуация в целом.
Я закрываю глаза, собираюсь.
Бежать глупо, Вера.
Ты — взрослый человек. Педагог. Ты умеешь делать спокойное серьезное лицо, когда хочется все разметать к чертям! Ты — справишься…
Аутотренинг помог. Наверно.
Я наклоняю голову и иду вперед.
Сейчас подойти, улыбнуться, перекинуться парой слов с Натиком, кивнуть дяде Митрошкиной…
И уйти.
Все хорошо, Вера. Ты справишься.
— Ну наконец-то! Вера! Ты чего так долго?
Натик налетает на меня, обнимает, шепчет в ухо:
— Ну прости, прости… Тебя же не вытащишь, а мне хотелось вас познакомить…
Я поднимаю взгляд на ее спутника.
Скольжу от кроссовок, по джинсам, обтягивающим крепкие ноги, выше, выше, выше…
Пока не утыкаюсь в… Совершенно незнакомое лицо!
В первое мгновение даже не понимаю, что вижу, и очень хочу оглянуться. А где, собственно, дядя Митрошкиной?
— Это — Денис, помнишь, я тебе говорила? — Натик, не замечая моих бешеных глаз, подходит к своему парню и, поднявшись на цыпочки, целует его в щеку. — День, это — моя тетка, Вера.
— Приятно познакомиться, — говорит Денис и вежливо протягивает ладонь, старательно не замечая моего лемурьего взгляда.
А я прихожу в себя ровно настолько, чтоб что-то невнятно прошептать приветственное.
И не могу заставить себя оторваться от его лица.
Он красивый. Высокий брюнет. И губы у него такие… Хищные. А глаза — голубые. И небритость шикарная. И улыбка приятная. И он — не дядя Митрошкиной. Боооже!!!
Это что же я…
Это значит, что я все эти две недели…
Боооже!!!
Натик, наконец, замечает мой бледный вид:
— Теть, ты чего? Ну прости меня, но ты так окопалась в своей школе, что не вытащишь. А чего ты так смотришь на Деню? Это не он у тебя документы принимал?
— Нет…
— Какие документы? — спрашивает Денис.
— По поводу Самсонова… Из тридцать девятой, характеристики, грамоты… Кража мобильного… — я бормочу и бормочу, понимая уже, что надо бы остановиться. А еще лучше — убежать прочь. Забиться в свою норку и там, наконец, сделать первый вдох.
— Ааа, да, я к делу приобщил, его родители тоже приходили, — морщит лоб Денис, — у вас, наверно, другой сотрудник документы принял…
— Другой?
— Ну да, мы этот кабинет неделю с операми из убойного делили, как раз полмесяца назад. Наверно, кто-то из них.
— Аааа…
— Теть, ты в порядке?
— Нет. Я не в порядке.
Я разворачиваюсь и иду к выходу из торгового. Натик догоняет, что-то выспрашивает обеспокоенно, но я лишь отмахиваюсь, отправляя ее обратно к Денису. Ни к чему ей видеть меня сейчас такой.
Я полностью в откате от ситуации.
Переосмысливаю происходящее. Привыкаю к новой реальности, в которой моя племянница не встречается с нравящимся мне мужчиной. В которой я не завидую, не исхожу злобой. Не думаю постоянно, как руки дяди Митрошкиной лежат на худеньких плечах Натика, как он целует ее, как…
Боооже!
В какой-то момент подкашиваются ноги, и я сажусь на скамеечку прямо возле стоянки торгового.
Осознание ситуации наваливается, словно тяжелая мамина шуба, которой она укрывала меня во время болезни. Пришибает к земле.
Я сижу в некотором отупении, пытаясь понять, что чувствую. Облегчение? Определенно. Радость за племяшку? Ну… Возможно. Пока что это второстепенно. Эгоистка ты все же, Вера. Но мы это давно выяснили и смирились. Так что…
Сожаление. Да? Ведь так? А почему? Упущенные возможности? Да Бог с тобой, какие? С бабником, зубоскалом и ветреным мужиком?
Я ежусь, опять отчего-то вспомнив его руки тяжелые на своих плечах.
Его близость, серьезность внезапную во взгляде, когда спрашивал, почему я не хочу с ним встречаться.
Словно, ему это в самом было важно.
Откидываюсь на спинку лавочки, выдыхаю.
Ну вот и все, Вера.
Ты отделалась малой кровью. Конечно, жаль, что так по-глупому упустила… Хотя, что я там упустила? Можно до точности спрогнозировать события, которые произошли бы, если б мы с дядей Митрошкиной…
Сначала бы мы пошли ну… в кино, например. Там бы я уворачивалась от настойчивых лап в темноте.
Или не уворачивалась бы. Тут уж по настроению. Потом посидели бы в кафе. Говорили бы… Ни о чем.
Потом пошли домой, и я бы отбивалась от его настойчивых приглашений или к нему, или ко мне.
Отбилась и пошла домой. К Жениху. Ну, или не отбилась бы. И тогда мы провели бы вместе ночь.
А потом?
А потом ничего, Вера.
Для построения матримониальных планов он категорически не подходит.
Слишком уж вид кобелистый.
А для случайных встреч ни у тебя, ни у него не хватило бы запала надолго. Моя работа, его работа…
Ведь он полицейский, если я правильно поняла.
И закончилось бы все чем?
Правильно, разочарованием. Еще одним, Вера.
И потерей времени.
Да.
Стоит оно того? Стоит это все мифического хорошего секса (ой, не факт, с такими данными даже. Такие мужики обычно нарциссы, и в сексе предпочитают брать, а не давать).
Стоит нервов при расставании?
Нет.
Вера, поздравляю тебя.
Ты счастливо избежала очередного напряжения в своей богатой на напряги жизни.
Порадуйся за себя и иди скорее домой. Подлизываться к обиженному Жениху.
Завтра у тебя уроки, шесть штук. А потом у тебя, Вера, внеплановое обучение, на которое ехать через половину города.
Так что встряхнулись, и пошагали дальше.
Все хорошо.
Я встаю и иду к остановке общественного транспорта, кутаясь от внезапных порывов ветра в пальто.
И совсем не думаю о неслучившемся в моей жизни горячем мужчине с определённо хищным изгибом сексуальных губ. Не думаю. Нет.
* * *
— Слышь, Колян, а чего ты в субботу не приехал на дачу? Последние осенние дни теплые были. — Сергей Бойцов, широко известный в узких кругах бывший участник смешанных боёв по кличке Боец, а ныне — серьезный бизнесмен, владелец нескольких популярных ночных клубов и спорткомплекса, добропорядочный гражданин и семьянин, внимательно разглядывает шину на байке, как ему кажется, поведенную.
— Да чего я там забыл? — Николай Сажин, бывший развеселый байкер с не самой правильной репутацией, а ныне — капитан полиции, оперуполномоченный оперативно-розыскной части ОУР УВД, лениво косится на проходящую мимо девушку, ловит ее взгляд, подмигивает, улыбается, — на мелкоту вашу сопливую смотреть?
— Эй-эй! — предупреждающе сводит брови Бойцов, — радуйся, что тебя Татка не слышит!
— Да боюсь-боюсь твоей сестренки, ага, — Колян машет девушке, она улыбается.
— Зря не боишься, — смеется Серега, — молодой ты просто еще, глупый.
— Ну куда мне до тебя, мамонта, — Колян с сожалением смотрит, как девушка, не остановившись, идет дальше на остановку, — вы вообще все как с ума посходили! Уж на что Зверята вроде нормальные парни были, и они туда же! Ладно, хоть пока без довеска.
— Ну, это как сказать… — Боец задумчиво присаживается на сиденье байка, машинально ищет пачку, потом, видно вспомнив, что больше не курит, вздыхает и достает пакет с леденцами, предлагает мне, — хочешь?
— Сам соси! — рычит Колян с досадой, — бляха муха! И они, что ли, туда же? А я чего не в курсе?
— Так надо было в субботу приезжать, все и узнал бы. Двойня, похоже.
— Да надоело мне от ваших баб отбиваться, — Колян, кривясь, отворачивается, смотрит на девушку, все еще стоящую на остановке, — опять начнется: «Сколько можно, Коля, тебе уже много лет. Пора становится нормальным, Коля…». Блин!
— Ну а ты приводи кого-нибудь.
— Кого? Анжелку из «Сюрприза»? Машку из налоговой? Таньку из «Кофелайк»?
— Ну да, — соглашается Серега, задумчиво посасывая конфету, — не дай Бог трепанут одним про других…
— Вот-вот! Оно мне надо?
— Слышь, а может, они правы? А? И тебе в самом деле?..
— Давно ты умный такой стал, Боец? Давно карманным заделался?
Коляна начинает нести, злость и досада перекрывают впечатления от хорошей гонки и неожиданной встречи на одной из улиц города с другом.
— Ну ладно, Колян, ладно…
Серега кивает, а потом говорит осторожно:
— Но вообще жаль, что нет постоянной, много теряешь. Знаешь, какой кайф, когда твое? Когда реально твое? У тебя так вообще не было?
Колян молчит. Смотрит в сторону, на девушку на остановке. Потом отвечает нехотя:
— Не то, чтоб было, но…
— О как! А ну давай подробности! — оживляется Серега.
— Да нет никаких подробностей. Так. Баба одна понравилась, недавно. Училка в школе.
— А тебя каким боком в школу занесло? — удивляется Боец.
— Да Валька попросила за Ленкой последить, вот и пошел на собрание родительское.
— Ты? На родительское?
— Да, а че такого? Ну вот че ты ржешь? Не буду ничего говорить! — с досадой отворачивается Колян.
— Ну все, все. Сорри, брат. Я просто картину прикинул. Ну и что там с училкой?
— Да ничего… Злючка она, дикая какая-то. Я к ней и так и сяк. А она — ни в какую.
— А ты?
— А я — не дурак, чтоб возле одной бабы прыгать, когда вокруг такое разнообразие!
Серега смотрит на самоуверенно сделавшего заявление Коляна и неожиданно хлопает его по плечу:
— Ну и правильно, брат. Не надо нам больше училок. Ленки Шатровой за глаза! Они, училки, знаешь, какие… Всю душу высосут. Помнишь, какой Даня ходил больше года?
— Ага, — кивает Колян, — дурак дураком.
— Вот-вот. Ладно, поехал я, мне еще Аленке памперсы покупать.
Колян оглядывает садящегося на байк Бойца, ржет:
— Я прикидываю, как продавщицы детских отделов на тебя текут!
— Ты, главное, при Татке такое не ляпни, — хмурится Боец.
— Слышь, Боец, а давай как-нибудь соберёмся чисто пацанами? Сгоняем на тот берег? Пока сезон не закрыли?
— Давай, — кивает Сергей, надо только у Татки уточнить, когда она сможет… И с Даней согласовать. И у Зверят выяснить…
— Каблуки, — качает головой Колян.
— Посмотрю я на тебя, когда так влетишь. Все, на созвоне.
Боец выруливает в сторону «Детского мира», не слушая напутственный крик Коляна:
— Никогда! Такого не будет никогда!
Колян провожает взглядом массивную фигуру приятеля, постепенно переставая скалиться.
В памяти почему-то проскакивает непрошенным воспоминанием: светлые глаза невысокой хрупкой учительницы Веры, ее пухлые губы, сурово поджатые, ее выбившиеся из хвоста волосы.
Ее было приятно держать за плечи. И за талию.
Колян мимолетно думает, что было бы, если б он тогда, во время их последней встречи, сделал то, что хотел. Поцеловал. Что было бы?
Но потом с видимым усилием встряхивается от воспоминаний, разворачивается опять к остановке, где все еще стоит девушка.
Машет ей рукой.
Она улыбается и отвечает.
Колян победно хмыкает. Потом отчего-то опять вспоминает маленькую училку. Жаль, что не получилось… Хотя нет, не жаль.
Девушка улыбается и становится так, чтоб были видны ее длинные ноги.
Колян садится на байк и, бормоча: «На мой век хватит веселья», рулит к ней, старательно вышибая из головы все ненужные воспоминания.
А то опасный народ, эти тихие училки. Столько достойных парней из-за них потерялось.
И он их ряды точно не собирается пополнять.
Ну его нафиг.
Конец