54

— Ну, он подумал, она как ты, из хорошей семьи, дочь дипломата.

— А это важно?

— Ну, как тебе сказать, — она скривилась. — Для него — да. Его тип — девушки утончённые. С хорошим вкусом, умные, начитанные. Знающие себе цену. И такие… себе на уме. Холодные, неприступные, отстранённые, — она изобразила этакую птицу-секретарь, вытянув шею. — А, ещё высокие, кстати.

— Мне казалось, мужчинам нравятся маленькие.

— Созданные для любви? — хмыкнула Торнева. — Во-первых, убогое клише, а во-вторых, не, не его тема.

— Но он же с Филатовой замутил? — забросила я не просто удочку — наживку хитрой рыбе Алисе Торневой прямо в рот.

— Ну, конечно, замутил. Стал бы он иначе с ней связываться.

Замутил — это же значит трахнул? Отымел, присунул? Я ничего не напутала?

Но уточнять не стала.

— И что потом? — спросила я.

— Ничего потом, — полезла она в сумку за шоколадкой. Захрустела фольгой. — Будешь?

Я покачала головой.

— Мне кажется, он с ней до сих пор мутит, — сказала я.

Торнева подавилась шоколадом.

— Да, окстись! — Она какое-то время кашляла. Достала из сумки початую бутылку воды, хлебнула. А потом сказала слегка севшим голосом: — Он её выебал и больше ни разу не вспомнил. Я как-то спросила, как там Филатова. Он и сказал: в поисках богатого спонсора, нищеброды ей неинтересны.

— Сказал с обидой? Или в шутку? Как?

Она почесала бровь, ни разу не видевшую не то, что кабинет бровиста, даже пинцет. Я восхищалась её наплевательским отношением к своей внешности и при этом уверенностью в себе. Вот что значит здоровая самооценка или… расти со старшим братом.

— Да хрен знает! Его иногда не поймёшь, особенно когда он злится. Ну вот, выходит, он злился, — кинула Алиса обратно в сумку воду, — но на неё или вообще, понятия не имею. Может, тоже закусился. Это она Адамову сказала, не Стасу, мол, ты меня не потянешь, приходи, когда денег заработаешь. Куртизанка, мать её! Прям Нана, сука!

— Но она же не всерьёз?

Торнева развела руками.

— Понятия не имею. А с чего ты решила, что они со Стасом до сих пор… — постучала себя по груди, кашлянула, видимо, горло ещё першило.

— Видела.

— Кого? — Торнева с чувством повернулась. — Где?

— Его кроссовки с полосатыми шнурками у Осы дома. Не так давно. Это, конечно, могли быть не его кроссовки, просто похожие, но я почему-то подумала про Стаса, — бессовестно соврала я.

— Вот мудло, — покачала она головой. — Я ему на днях засос тонаком замазывала. И он шею в зеркало рассматривает и такой: заебала эта Оса, сука! Я переспросила ещё: что, прям Оса? А он: ну а кто она, пиявка? Типа он не Филатову имел в виду, а за то, что ужалила, как оса, так бабу назвал…

Как я уже сказала, это было незадолго до того, как Торн пришёл со Славой.

Торн, сидящий у меня на диване, пришёл в туфлях, а не в кроссовках с полосатыми шнурками. Я всё норовила разглядеть у него на шее засос, но тот, видимо, уже сошёл.

Торн, сидящий у меня на диване, увидел, как Адамов, проходя мимо, скользнул рукой по моей заднице и вдруг прозрел.

— Вы что? — спросил он, качнув пальцем, как метрономом, сначала в сторону Адамова, потом в мою. — Вместе?

— Ну, точно не врозь, — отозвался из коридора Адамов.

— А как же?..

— Что? — вырос тот в дверях.

— Не что, а кто, но ладно, неважно, — он поднялся, оставив на журнальном столе пустую кружку. — Спасибо за кофе. Едем?

— Да, — уже обувался Адамов.

Он дождался, пока Торнев выйдет, чтобы меня поцеловать. Помычал, нехотя отрываясь.

— Буду завтра.

— Как завтра? Почему завтра? — растерялась я.

— Потому что завтра, — сказал он и вышел.