Глава 29

Неделю спустя

Тагир

– Динар, будь здесь, – приказываю начальнику своей охраны, выходя из машины к воротам кладбища.

Он ездит со мной теперь для проформы. Никакая охрана мне более не нужна, охранять нечего и некого. Прохожусь вдоль низких оградок и каменных памятников к могилам родителей. На похоронах я не присутствовал, находясь в местах, не столь отдаленных. Только, выйдя из-за решетки, свободным я себя не почувствовал.

Скольжу взглядом по датам на каменных памятниках, неизвестно кем установленных. Участия в организации похорон и обустройстве могил я не принимал. Я только отдал распоряжение, чтобы они не лежали рядом с Маликой.

Известие о гибели родителей застало меня врасплох. И факт того, что именно отец положил ружье на виду у матери – целых два раза, тяготил, заставлял прокручивать нашу жизнь с самого начала. Из раза в раз. Как я мог не заметить, что он руководил ею, умело используя состояние аффекта. Мать всегда была горячей, обуреваемой гневом и ненавистью.

Вот только какие мотивы были у отца? Не хочу думать, что он такой трус, что дал женщине вершить месть, но других вариантов не вижу.

Постояв какое-то время, возвращаюсь в машину и прошу Динара проехать чуть дальше.

– В лес? – удивленно спрашивает он, и я киваю. Не комментирует, выполняет наказ. Мы въезжаем на участок дороги, ведущий к предгорью. То самое место, где отец часто охотился. Брал меня на охоту с собой, хотел научить выслеживать добычу. Многие тропы мне известны.

Хочу пройтись по ним, погрузиться в прошлое, потому что будущее без Ясмины беспросветно. И сейчас это то немногое, что способно подарить мне хоть и мнимый, недолгий, но покой.

Здесь хорошо дышится, напитываюсь лесным воздухом, вспоминая, как бродил тут с отцом, слушал его рассказы. Замечал ли я тогда, зеленым пацаном, какая гниль живет в душе родного человека, кого я боготворил? Счастливые воспоминания навсегда омрачены.

Нет их больше. Ничего нет. И надежды тоже.

Сам своими руками уничтожил. Порой я думаю, что мог сделать иначе. Заметить пагубное влияние отца на мать, странное поведение Ахмета, больную любовь матери. Тысяча если, столько же "бы", вариантов развития событий проносится в голове много. Думаю, перебираю, злюсь на себя снова, что всё упустил, потерял навсегда. Бизнес не радует, всё опостылело, Ясмина для меня запретна, а мой ребенок обо мне никогда не узнает…

Я лишь прокручиваю события прошлого, размышляя, что мог бы сделать по-другому, но каждый раз оказываюсь у этой точки невозврата. И так по кругу. Ведь ничего другого мне не осталось. Только воспоминания и боль. Агония, вспарывающая грудную клетку.

Подхожу к краю обрыва, откуда сорвались родители. Их бы и не нашли, если бы не GPS в телефоне, по которому их обнаружил дядя. Мелкий камешек срывается вниз, и я думаю о том, больно ли им было. Долго ли мучились. Странная штука человеческая психика. Мертвых сложно ненавидеть. А может, просто во мне атрофировались все чувства. Ничего не ощущаю, лишь ветер, раздувающий волосы. Больше мне тут делать нечего.

Наконец достигаю пункта назначения. Старое раскидистое дерево, многовековой дуб с огромным стволом, который не охватить руками, с раскидистыми ветвями и большим узким дуплом. Об этом месте мало кто знает, тропы тут нехоженые, но я с детства помню нужный поворот, невидимый глазу. Только если знаешь, как пройти, сможешь добраться до нужного места.

Меня ведет озарение. Откуда-то знаю, что нужно протянуть руку и засунуть ее в дупло. Темное нутро холодит кожу. Натыкаюсь пальцами на целлофановый пакет. И сердце останавливается.

Вытягиваю наружу завернутый в прозрачный плотный пакет сверток. Немного сырой, но конверт внутри остался сухим. Пахнет древесиной и немного табаком. Ощущение, что рядом отец. По телу скользит могильный холод. Вскрываю конверт и провожу пальцами по ровным строчкам.

Почерк отца не испортился, как у многих современных людей, кто не практикует написание ручкой. Каллиграфический.

Письмо короткое, одна страница. Но каждое слово намертво ввинчивается в мозг.

«Сын. Знаю, что ты нашел это письмо. Сожги, как прочтешь.

Впрочем, твое право делать с ним что хочешь. Ты сам теперь управляешь своей жизнью, а не отвечаешь за грехи своих родителей. Я об этом позаботился. Мы с тобой больше не свидимся, так что я считаю себя обязанным сказать свое слово тебе в последний раз.

Всю жизнь я был слеп. Из-за глупой ревности считал твою сестру плодом измены. Корил себя за слабость перед неверной женой. Так любил, что не мог ни выгнать, ни подтвердить свои подозрения.

Зря. Был бы я храбрецом, и не случилось бы с нашей семьей беды.

Ведь в том, что произошло с Маликой, отчасти моя вина. Но правда всплыла только восемь лет спустя. А тогда я винил себя, что завысил калым, отказывал в браке молодому Булатову. Думал, немудрено, что у парня съехала крыша. Каюсь, в тот день я достал ружье, чтобы уничтожить того, кто посмел опозорить мою дочь. Долго собирался. Не усмотрел. Анель опередила меня.

Но тебе я не мог признаться в собственном недосмотре, стыдился. Ты считал меня настоящим мужчиной, а я оказался просто трусом, который не смог даже посмотреть в глаза своей дочери. Знай я тогда, что она моя дочь по крови, может, была бы она сейчас жива. Впрочем, пути Аллаха неисповедимы.

Всю жизнь во всех бедах винил других: то Аслана, то твою мать. И когда настоящая правда всплыла наружу, больше держать в себе муки ревности и агонии не смог. Передавил. И твоя мать сделала то, что должна. И пусть всю жизнь была мне верна, но позволила любви Ахмета перерасти в зависимость, подпустила его слишком близко и к себе, и к нашей дочери. Тот, кто породил скверну, должен избавить мир от нее сам.

Ты был воспитан в лучших традициях предков: ты есть род, род есть ты.

И настал тот час, когда ты, Тагир Рамазанович, как истинный сын рода Юсуповых, взял на себя вину матери. Поступил как мужчина. Как я не смог. Я злился, проклинал судьбу, но в душе всегда знал, что возмездие рано или поздно настигнет нас. Жизнь расставляет всё и всех на свои места: и правых, и виноватых. Так завещал пророк.

Прощаюсь, Тагир. Завтра мы с твоей матерью пройдем по давним тропам, куда я не ступал несколько лет. Мог что-то забыть, перепутать. Так и скажут, что оступился старый Рамазан Юсупов и жену с собой уволок на тот свет, но ты будешь знать правду. Она ведь и есть главная сила. Если в обмане живешь, то и не живешь вовсе. Помни про это и сына учи.

Мои грехи не отмыть и не замолить, так что не прошу понимания и прощения.

Я сделал то, что считал нужным. Не тебе меня судить. И как истинный сын своего рода буду отвечать перед пророком. И перед Маликой, плотью от плоти моей, кровью от крови моей. Жаль, что многие вещи ты осознаешь лишь к концу жизни.

Не позволяй грехам и бедам прошлого повлиять на свое будущее. И не дай гнилой крови взыграть в своих венах. Прощай».

Я прочитал письмо лишь раз, но каждая строка отпечаталась в сознании так четко, что я не мог забыть о них ни днем, ни ночью. Ходил потерянный несколько дней, чувствуя, как внутри всё гниет и разрушается. А затем понял, как очиститься.

Дом, в котором прошла жизнь с Наилей, всё так же стоял на месте, хоть и опустел уже давно. То тут, то там были выбиты стекла, всё же приказа ухаживать за ним как хозяин я не отдавал. Что ж, такова его участь, как и итог всей моей семьи.

Все материалы привезли со мной, расставили по местам, но фитиль я зажег сам, ибо только моей рукой и моей волей будет уничтожен в прах символ моего бесчестия.

Достал из кармана пачку писем от Наили, перевязанных нитками. Мне передали их приехавшие из того дальнего села, где она жила. Не читал и не собирался. Кинул в занимающийся пожар, равнодушно наблюдая, как пламя поглощает бумагу.

Огонь заполыхал ярко, взвиваясь ввысь змеиными кольцами и языками пламени. На секунду мне показалось, что в отсветах пламени я увидел лицо Ахмета, искаженное мукой и злобой, но зажмурился, а когда открыл глаза снова, увидел лишь яростный огонь, пожирающий каждый участок дома.

Я смотрел на пожар до самого конца. Ушел только тогда, когда на месте прошлой жизни осталось лишь пепелище. Вот и всё.

Полгода спустя

Ясмина

Асланчик сегодня впервые сам сел. Он рос активным любознательным ребенком, которому всё было интересно. Иногда, когда я смотрела в его глаза, мне казалось, что через них на меня смотрит старший брат. Я улыбалась и прикрывала веки, немного пугаясь, но в душе радовалась каждому дню.

– Ну-ка, Аслан, иди ко мне, джигит, – появляется на пороге гостиной папа, подходит, протягивая руки к внуку.

Мама готовит на кухне, что-то напевая себе под нос. И такая идиллия у нас, что меня пробивает на слезу. Впервые за девять лет я вижу, как родители счастливы и наконец обрели покой.

Вот только не смогли они поехать на родину, не захотели больше там жить, хоть и имя Булатовых было очищено после совета старейшин. Оливковые рощи принадлежали отныне только отцу, но там работал и всё решал управляющий.

“Не хочу терять время, лучше проведу его с Асланом”, – говорил папа и пожимал плечами.

За эти месяцы, пока мой сын подрастал, приезжали посредники, предлагавшие зарыть топор войны между двумя семьями. Но отец был непреклонен, только с рождением внука стал смягчаться и смотреть в будущее ясным взглядом.

Тагир за это время ни разу не посмел приблизиться, знал мое нежелание. Но с каждым днем, как растет наш сын, меня всё больше гложет чувство вины. За то, что он растет без отца, без его любви и поддержки.

Вот только часто вижу черную машину у дома. Тонированную. Из которой никто не выходит. Приезжает утром, уезжает вечером. Безмолвно стережет нас.

Я поднялась на ноги и взяла Аслана из рук папы, захотелось прогуляться по парку, у нас это уже традиция. А перед самым выходом из кухни вышла мама.

– Аслан мне снился. Грустит, – печально улыбнулась она и взглянула на своего внука, погладила его по щеке.

Ее слова разбередили рану, но рубцы уже зажили, так что это вызвало лишь легкую грусть, которая прошлась по сердцу и заставила вдохнуть сладкий аромат младенца. Это подарило мне успокоение.

– Мы в парк, мам, – произношу и выхожу из квартиры.

Слова мамы до сих стоят у меня в памяти, не могу их понять и переварить. Почему брат грустит? Плохо ли ему? На что намекает?

А когда возвращаюсь с прогулки, вижу, как к подъезду подъезжает машина, из которой выходят старики. Сердце начинает грохотать, я на ватных ногах иду в квартиру.

Захожу, разуваюсь и иду к себе в комнату, понимая, что не стоит сейчас выходить пред чужие очи.

Сын уснул в кроватке, и я вырубилась следом. И впервые за долгое время приснился мне брат, стоявший на той самой ясной поляне. На этот раз не один. Рядом, прижавшись к нему, стояла Малика. Они оба улыбались, источали странное умиротворение, но вместе с тем немного тревоги. Она выглядела такой, какой я ее и запомнила. Красивой, утонченной, нежной.

– Малика, – прошептала она, а затем я проснулась в испарине, чувствуя, как тело обдает потом.

Я оглянулась по сторонам, тело мое дрожало. Ее слова были неожиданны и так похожи на то, что говорил Аслан. Неужели она хочет, чтобы я…?

Додумать не успела, в этот момент в комнату вдруг зашла мама, на лице которой было странное выражение.

– Что случилось? – спросила у нее.

– Отец согласился, – ответила без злости и боли, с легкой полуулыбкой.

Всего два слова, но они сказали мне о многом. Вскоре будет зарыт топор войны. И я этому рада, не хочу, чтобы мой сын страдал, ведь непрощенные обиды и ненависть распускают корни настолько глубоко, что их с каждым годом становится сложнее отодрать. А мои родители хотят покоя и ясного неба для Аслана. Сына. Внука.

С того дня машину Тагира видела чаще, но никто из нее не выходил. Не могла я пересилить себя, снова предать родителей.

– Вырастет сильным джигитом, будет маму защищать, – повторяла всегда мама, глядя на внука, но сегодня это прозвучало как-то по иному.

Я посмотрела на нее, но головы она не подняла, продолжала увлеченно играться с Асланом. Наступила тишина. А затем мама посмотрела на меня и вздохнула, словно решаясь на серьезный разговор.

– Дети не должны отвечать за грехи своих родителей. Но они всегда будут за них горой, что бы ни происходило вокруг. Сейчас я ясно это поняла. Аслан бы сделал для меня то же самое.

Замолчала.

– Мы не простим его. Никогда. Пока вас не было, он много раз приходил и стоял на коленях. Била его, и знаешь, легче не становилось. Вражды не будет, но мое материнское сердце не простит. Пусть всё совершила его мать, но боль от этого не меньше. И теперь, с приходом материнства, ты должна меня понять, – покачала головой мама. А затем глянула неожиданно пронзительно: – Но ты тоже мой ребенок. Моя дочь. Я только сейчас осознала, что все эти годы жила лишь памятью, совсем не думая о тебе. Взвалила на тебя ответственность, которую должна была нести сама. Не совершай чужие ошибки. Живи своим умом, своей жизнью. Думай о сыне и о себе. Мы с отцом хотим, чтобы ты была счастлива.

Я не осознавала пока ее слов до конца, но внутри меня отпустила пружина, которая годами заставляла находить в напряжении. И сейчас немного полегчало. Нет, я не стала внезапно счастливой, не обрела настоящее умиротворение, на это понадобятся годы и годы, но я почувствовала: я на правильном пути.

– Идем, сынок, на прогулку, – уже свободнее улыбнулась и потянула его к себе.

А когда вышла из подъезда, щурясь от полуденного солнца, впервые прямо и пристально посмотрела на тонированные стекла черной машины.

Остановилась, гипнотизируя машину на той стороне дороги. Не отрывая взгляда, глядела. А затем дверца открылась, и на землю ступил Тагир Юсупов.