Глава 16

— Буду, если она захочет. И тут оговорюсь сразу, чтобы потом не было недоразумения. Нанимать меня будет она. Не вы.

— Плачу я.

— Платить можете вы, это вопрос техники, я вам выставлю, в этом можете не сомневаться. Но указания мне будет давать она. Если она завтра скажет, что никакого представителя ей не надо и она сама поговорит с кем придёт, я развернусь и уеду, и вы мне на это ничего не возразите.

— Она согласится.

— Вот вы у неё и спросите, — сказал он. — Оформим у нотариуса, не подписью на кухне. — Он протёр очки платком. — И здесь я обязан сказать вещь, которая вам не понравится. Как только я войду в дело её представителем, моя фамилия встанет в материалах рядом с её. Дело читают. Читают все, кто к нему причастен, а таких сейчас больше, чем «не так давно». И у любого, кто умеет читать, появится вопрос, почему адвокат бабушки Викторова — тот же самый адвокат, который ведёт дела индивидуального предпринимателя из Серпухова.

Я прикинул читателей. Иван знает и дорогу в Дубки, и меня. Артур знает то, что ему докладывает Иван. Те, кто и так знает про меня всё, узнают вдобавок, что у нас общий юрист, и в их картине от этого не сдвинется ни один гвоздь.

— Читают те, кто и так знает.

— Сегодня да, — сказал он.

— Значит, идём.

Он посмотрел на меня секунду дольше, чем требовал ответ, кивнул и записал что-то в папку. Больше я к этому не возвращался. Я тогда считал тех, кто уже стоит на поле, и не считал тех, кто на него выходит.

— И ещё одно, чтобы вы решали с открытыми глазами. Одна такая бумага у вас уже есть, договор с клиникой. Сегодня появится вторая, и вторая будет лежать в деле, которое читают. Родства между вами нет, а бумаг будет две.

— Она мне нужна живая. Не несвязанная со мной, а живая.

— Это я и хотел услышать, — сказал Ройтман. — Теперь вы это выбрали вслух, а в клинике выбрали на бегу.

Потом я начал перечислять, что хочу поставить у бабушки, и дошёл до камер по периметру и круглосуточного поста от «Щита». Ройтман поднял от стола два пальца.

— Геннадий. Один вопрос, и подумайте, прежде чем отвечать. Вы хотите, чтобы ей было спокойно, или чтобы вам не было страшно? Это две разные сметы.

У двери он обулся и взял папку.

— Герман Аркадьевич. Вы мне месяц назад обещали новость. Несрочную.

— Обещал. Она подождёт. — Он открыл дверь. — Сегодня у меня в голове каша, и места на две нет.

Было без десяти час. До трёх он успевал, и я поймал себя на том, что посчитал это за него.

* * *

Седан ушёл за ворота, створка поехала обратно, а я остался стоять на дорожке. Из вольера на меня смотрел Барон, всем видом показывая, что сидит он тут второй час ни за что.

Думал я про юристов. В прошлой жизни их у меня было человек двенадцать, если считать со швейцарцами, и каждый знал свой кусок. Корпоративный не знал про офшоры, офшорный не знал, зачем нужна сделка, а тот, кто вёл семейные вопросы, не знал, что семейных вопросов у меня по сути нет. Так было устроено мной, и я этим гордился, потому что человек, который знает всё, рано или поздно становится опасен. Схема работала, пока все двенадцать сидели на зарплате, а за спиной стояла служба безопасности. Сегодня передо мной сидел один юрист, единственный между мной и всем, что может со мной случиться, и я по привычке отрезал ему кусок. Привычка была сделана под человека с четырьмя миллиардами и охраной. Ни того ни другого у меня давно нет, а привычка осталась, как остаётся в кармане ключ от квартиры, из которой съехал.

И ещё одно я понял, открывая вольер. Про «откуда» он спросил один раз, потому что обязан. Дальше спрашивал «кто знает», «чем подтверждается», «где лежит», и все эти вопросы были про то, с чем он может работать. Любой из прежних двенадцати заполнил бы графу сам, правдоподобной ерундой, потому что клиент платит за спокойствие, а пустая графа спокойствия не даёт. Пустое место оказалось в описи единственной честной строчкой, и написал её не я.

Барон вылетел из вольера и пошёл проверять двор по кругу. Я постоял, пока в голове не стало тихо, и написал Захарову прямо с дорожки. «Подключил адвоката. По источнику отвечу с ним и через него». Ответ пришёл через минуту. «Ваше право. Не затягивайте». Я подумал, что он этого ждал и что ему так даже удобнее. С адвокатом он говорить умеет, это его ежедневная работа. Со мной он до сих пор разговаривал как с человеком, который может сорваться.

* * *

Бабушке я позвонил с террасы. Барон ушёл в дальний угол двора гонять кого-то в траве.

— Максимушка. Ты когда приедешь?

— В понедельник. Лере уже лучше, так что точно приеду. Я сегодня с юристом два часа сидел. По приезду обсудим. Теперь про понедельник слушай по порядку, потому что мастер приедет и спрашивать будет тебя. Забор поставим нормальный, без кнопок и без электричества. Обычный засов, только тяжёлый и на хорошем ходу, чтобы ты его одной рукой открывала. Над крыльцом повесим свет, который сам зажигается, когда подходят к дому.

— Свет согласна, — сказала она сразу. — Я ночью хожу, а там две ступеньки и темень, я в апреле мимо чуть не села. Только ты его так поставь, чтобы он от кота не зажигался. Маркиз гуляет до утра, и у меня во дворе будет всю ночь как на станции.

— Поставим выше, чтобы кота не видел. И звонок с камерой на калитку. Человек нажимает кнопку, а ты в доме на маленьком экране видишь, кто пришёл, и слышишь его, и он тебя. Открывать при этом не надо, и отвечать не надо, если не хочешь.

— Это как в сериале было, — сказала она задумчиво. — Там у них в прихожей экран висит, и они смотрят, кто звонит. А если я не пойму, как он работает? Ты уедешь, а я буду кнопки нажимать наугад.

— Тогда мастер сядет и будет показывать, пока не поймёшь, хоть до вечера. Я ему это отдельно скажу. Не поймёшь с первого раза, переделаем на то, что понятнее. Мы это не для мастера ставим.

Тут бы и закончить. Она уже начала про огурцы, и я перебил.

— Бабуль. И ещё забор.

— Чего забор?

— Нормальный. По всему периметру, глухой, метра под два.

Она замолчала так, как замолкают, когда услышали и не поверили.

— У меня забор есть.

— У тебя штакетник. Ему лет сорок, он местами лежит, и через него перешагивают не наклоняясь.

— И слава богу, что перешагивают. — Голос у неё изменился. — Максимушка, я за этим штакетником всю жизнь живу. Я на лавке сижу, у меня оттуда вся улица видна. Колька на тракторе поедет, я ему рукой, он мне посигналит. Валя пойдёт мимо, мы с ней через штакетник полчаса стоим разговариваем, и мне до калитки идти не надо, у меня нога к вечеру не та. А за твоим железом я что буду видеть? Железо и буду видеть.

— Ты будешь живая.

— Я и так живая.

Я объяснял ей минут пять и объяснял правильно, потому что правильно объяснять я умею. Через штакетник человек входит и не замечает, что вошёл. Через глухой лист в два метра надо лезть. Лезть — это поступок, на который надо решиться, и это видно, и это слышно, и это долго. Между «зашёл поговорить» и «перелез через забор» лежит расстояние, которое большинство людей не проходит никогда.

— Кому я нужна, лезть ко мне, — сказала она.

— Марго тебе тоже была не нужна. А чай ты ей налила.

Сказал и сразу понял, что сделал. В переговорной это называется вскрыть слабое место. Пять лет назад я бы поставил себе за эту реплику плюс, потому что она сработала. В трубке стало тихо.

— Ты меня Марго не попрекай, — сказала бабушка наконец.

— Я не попрекаю. Я про то, что она вошла. Вошла в сени, и ты её не звала. Замок тут был ни при чём, потому что замков не было вовсе.

— Мне и так после неё тошно, а ты меня в железный ящик сажаешь.

— Бабуль. Или забор, или я тебя забираю в город.

Пауза была длинная. Я стоял на террасе, слушал, как во дворе Барон треплет свою палку, и уже знал, что выиграю. И знал чем.

— Это ты сейчас со мной кто говорил? — спросила она. — Максимка или Викторов?

Врать ей я не умею и не собираюсь.

— Викторов.

— То-то и оно, — сказала бабушка. — Ставь свой забор.

— Бабуль…

— Ставь, ставь. Я же не спорю больше, слышишь. — Она помолчала. — Только Витю Жилина зови, старшего. Он мне крышу делал и сыновья у него хорошие. Чужих я на двор смотреть не пущу, хватит с меня смотрящих.

— Витю и позову, сегодня же.

— И полку не забудь. Ты её в прошлый раз подпёр, она так и стоит подпёртая. И соды.

— Соду и гречку помню.

Трубку она положила раньше меня, как делает всегда, потому что прощаться по телефону считает пустым расходом. Сегодня — чуть раньше, чем всегда.

Жилину я позвонил через десять минут. Он выслушал не перебивая, переспросил длину по улице и со стороны огорода, спросил, есть ли к дому подъезд для машины с материалом, хотя, прекрасно это помнил, и сказал, что в понедельник к обеду приедет мерить.

— Профнастил, значит, — сказал он. — Тёще моей так же ставили в прошлом году, в Заокском. Сделаем.

— Витя. Она против.

— Ясно, что против, — сказал Жилин. — Они все против. В понедельник поговорим.

— Спасибо.

* * *

Лера сидела на диване с ноутбуком на коленях, и я открыл рот, чтобы сказать про ноутбук, и закрыл. Кастрюля на плите была тёплая, на столе стояла тарелка с крошками и ложка. За один этот суп я готов был простить ей и ноутбук, и всё, что она успела наработать за три часа.

— Ну что, рассказал ему?

— Рассказал. Не всё, но сегодня больше, чем за полгода.

— Он всё так же смотрит на человека, как на папку, — сказала она. — Я это ещё тогда заметила. Не обидно, а как будто прикидывает, куда тебя подшить. — Мы оба засмеялись.

Вечером она позвала меня на диван, подобрала ноги и положила голову мне на плечо. Экран она закрыла раньше, чем я сел, и я решил, что там работа, и больше про это не думал. Лоб у неё была уже нормальный. Я это проверил так, как проверял третий день, губами вместо градусника.

— А ему ты сказал меньше, чем мне?

— Ему нельзя то, что можно тебе.

— Почему?

— Потому что ты не обязана с этим что-то делать. А он обязан.

Это было правдой. Правдой было и то, чего я ей не сказал. У меня теперь два круга. В одном она и бабушка, и там можно всё, там знают, кто я, и от этого знания никому ничего не надо делать, только жить рядом. В другом Ройтман и Захаров, там знают куски, и за каждый кусок кто-то обязан отвечать, писать бумагу, запрашивать, проверять. Круги эти не пересекаются, держать их врозь мне придётся долго, а сегодня я своими руками поставил между ними человека, чья фамилия встанет в бумагах рядом с бабушкиной.

Она принимала это не сразу. Я видел, как она укладывает сказанное к остальному, туда, где у неё лежит всё, чего она пока не решила, и укладывает аккуратно, чтобы не рассыпалось.

— И что теперь?

— Теперь разбираемся, что из этого выходит. Он и я. — Я помолчал. — А ещё я сегодня бабушку дожал. На забор.

— В смысле дожал?

— В прямом. Она не хотела. У неё там штакетник, она через него с людьми разговаривает и улицу видит. А я ей сказал: или забор, или забираю в город.

Лера подняла голову с плеча.

— И она?

— Согласилась. Она пожилой человек, и она живёт одна в деревне, где три жилых дома.

— Я знаю. И забор, наверное, нужен. — Она снова легла мне на плечо. — Я не говорю, что ты не прав. Но компромисс ты ей выставил жесткий.

Мы посидели молча. Потом она сказала, что суп был вкусный.

Телефон завибрировал, когда я уже думал, что на сегодня всё. Ройтман. Без приветствия, как он умеет, когда работает.

'Перечень к сверке. Прошу подготовить письменно, в любом виде, до нашей следующей встречи.

Один. Даты и способ каждой передачи, с указанием, что было передано, по вашим копиям.

Два. Что подтверждает состав каждой передачи, кроме ваших слов.

Три. Где хранится ваша копия, с какого времени и кто имел к ней доступ.

Четыре. Что именно вы говорили Захарову об источнике, дословно, если помните.

Пять. Дата, место и обстоятельства первоначального получения носителя, и чем это подтверждается'.

Четыре пункта я прочитал один раз. Пятый дважды, и во второй раз он короче не стал. Дата у меня была. Место было: Пречистенка, тринадцать дробь семь, соседка Алла Сергеевна с запасным ключом, сейф с кодом тысяча девятьсот сорок девять. Год рождения женщины, которая сегодня спросила меня, кто с ней говорил. Двое в тактических ботинках на лестнице, парапет, крыша соседнего дома. Подтверждалось всё это рёбрами, которые давно уже не болят.

— Что там? — спросила Лера с плеча.

— Домашнее задание.

— На понедельник?

— В понедельник Дубки. Это на потом.

Я положил телефон на стол экраном вниз. Барон стоял у террасной двери и ждал, переступая передними лапами. Я пошёл его выпускать.

* * *

В воскресенье Лера спустилась первой. Я услышал, как она кладёт на стол градусник, и когда вошёл, он лежал экраном вверх. Только вчера она его показывала, а сегодня просто положила и ждала.

Тридцать шесть и шесть.

— Кофе, — сказала она.

Я пошёл варить. Вчера я сказал «завтра, если утром будет столько же», и она это запомнила. Первая чашка за пять дней. Она пила мелкими глотками, держа чашку двумя руками, как держала стакан в среду, только теперь это была привычка, а не слабость.

— Вкус вернулся, — сказала она. — Вчера чай был как вода. А это кофе.

Первая хорошая новость за неделю, которая не потребовала ни адвоката, ни Захарова, ни полусотни километров.

* * *

Лера сидела на диване с телефоном. Я посмотрел на неё, оторвавшись от своего, и она закрыла страницу. Второй раз за два дня. Вчера я решил, что там работа, и решил легко. Сегодня решил то же самое, но уже с усилием, потому что второй раз — это не совпадение, это привычка, а привычки Леры я знал наперечёт, и этой среди них не было.

Спрашивать я не стал. Правило «не вынимать» я вчера получил от Ройтмана и сегодня применял к себе.

— Что пишешь? — тут же спросила она.

— Пометки, чтоб ничего не забыть.

— Много?

— Вышло три.

Она кивнула. Я понял, что она делает то же, что делаю я: не спрашивает, пока не скажу сам. Мы сидели в одной комнате и молчали каждый о своём, и это было похоже на перемирие, только никто не воевал.

Электрику от Крылова я написал: понедельник, восемь, буду в «Диагносте». Жилину сказал что после обеда буду в Дубках. Толяну — что в понедельник после обеда без меня. Три сообщения, три «ок» за десять минут.