Глава 22

В «Перекрёсток» я зашёл не торопясь. Взял тележку — всё в руках не унесу. Пивной отдел встретил меня прохладой и длинной шеренгой разноцветных этикеток. Взял ящик чешского, того самого, с зелёной этикеткой. Лёгкое, под рыбу — самое то. Добавил ещё пару «Жигулей» — Серёга, помнится, из всей палитры предпочитал что попроще.

Рыбный отдел был в дальнем углу. Я кивнул продавщице:

— Ряпушка есть?

— Вам вяленую или копченую? — Она указала на витрину. — Крупная сегодня пришла, жирная.

Ряпушка и правда была хороша. В Серпухове это единственная точка, где её вообще можно взять.

— Полкило той и столько же другой. И вон те стейки кеты — грамм четыреста. И форели копчёной столько же.

Она завернула рыбу в плотную бумагу.

Я расплатился на кассе, пошёл с тележкой к машине. В голове уже крутилась схема: домой — Барон — переодеться — баня. Впритык, но успею.

Припарковался у дома на «своем» месте, рядом возле крузака Виталика. Пиво и рыбу оставил в машине. Подниматься домой не стал. Переодеваться пока рано, сначала собака.

Поднялся, постучал в сто третью. Барон загромыхал по линолеуму ещё до того, как Тамара Ильинична открыла.

— Геночка, ой, как хорошо, что зашёл! — Она вытирала руки полотенцем.

— Минут двадцать у меня, Тамара Ильинична. Потом ехать надо.

— Двадцать — целое дело. Спасибо тебе, дорогой.

Защёлкнул карабин, и мы вышли на улицу. Барон сразу потащил к своему любимому тополю. Не сопротивлялся — пусть пёс сам планирует.

Мороз уже отступал. Я шёл за Бароном и думал про Люду в Дубках — как она встретит Серёгу. Представил её лицо в момент, когда вместо меня из машины вылезет застенчивый парень с кольцом на пальце. Хмыкнул в воротник.

Барон обошёл тополь, сделал свои дела, потом потянул на круг почета вокруг дома.

Тамара Ильинична нас уже ждала.

— Гена, — голос понизила, — я тебе чего сказать хотела.

Меж лопаток неприятно дёрнуло. Интонация у неё была такая, от которой я за последние месяцы научился напрягаться.

— Да, слушаю.

— Машина опять была. Не чёрный тот джип, а вот — как у тебя. Небольшая, только серебристая. Стояла у соседнего подъезда, с самого утра. Я в магазин ходила — стоит. В обед смотрю — стоит. Уехала только часу в пятом.

Она полезла в карман халата, достала сложенную вчетверо бумажку.

— Я номер записала. Вот, держи.

Я развернул. Аккуратный бабушкин почерк, цифры выведены с нажимом.

— Водителя видели?

— Не, Гена. Не видела.

Я сложил бумажку, сунул во внутренний карман. Барон сидел у ног, смотрел преданно снизу вверх — карие глаза, в которых ни грамма беспокойства.

— Тамара Ильинична, спасибо вам. Правда.

— Да ну что ты. — Она махнула рукой. — Раз попросил присматриваться, значит тебе это нужно. А мне не сложно.

— Ты береги себя, Гена. А за Барона — спасибо. Он тебя вон как любит.

— И я его.

Барон на эти слова вильнул хвостом и ткнулся носом мне в колено. Я потрепал его ещё раз, передал поводок и пошёл домой.

По лестнице поднимался медленно. В кармане лежала бумажка. Серебристый седан. Целый день. У соседнего подъезда. Блин.

Дома я быстро переоделся. Джинсы, футболка, сверху толстовка. Собрал вещи в баню.

Такси вызвал через приложение. Триста двадцать рублей. Дороговато.

Пока ждал, открыл переписку с Серёгой.

«Выезжаю».

«Мы уже в пути. Пашка со мной».

Я улыбнулся в экран. Пашка. Ладно, Пашка. Сейчас разберёмся.

* * *

Баня стояла на краю города — деревянный сруб за высоким забором, с отдельным двориком. Хозяин, мужик лет пятидесяти с окладистой бородой, встретил у калитки, провёл по маршруту: парная, мойка, комната отдыха, купель на улице.

— Друзья подъедут — пропустите.

— А как же. — Он кивнул. — Дровишки в предбаннике, про топку не забывайте, подкидывайте. Веники в шайке замочены. Квасу хотите — пить или на камни — в холодильнике, домашний. Хорошего отдыха.

— Спасибо.

Я зашёл в комнату отдыха. Деревянный стол, лавки, в углу — холодильник. Телевизор на стене, но я его трогать не стал. Выложил на стол рыбу, поставил пиво. Окинул взглядом — нормально, по-человечески.

Ровно в семь за окном хлопнули двери такси. Я вышел на крыльцо.

Серёга топал первым, в руке держал гитарный чехол. За ним — мужик, которого я видел впервые в жизни. Крепкий, среднего роста, с залысинами и круглым лицом. Куртка нараспашку, под ней свитер. В руке пакет с вещами.

— Генка! — заорал этот Пашка с середины дорожки. — Ну наконец-то!

Он швырнул пакет прямо в снег, шагнул ко мне и приобнял так, что у меня хрустнули рёбра. Похлопал по спине — от души, пару раз.

— Сто лет не виделись, зараза! Ты куда пропал-то?

Я приобнял его в ответ. Во рту стало суше, чем до этого. Интерфейс мигнул — зелёное тёплое свечение, без единой примеси. Мужик был рад. Искренне.

— Да закрутился, Паш. Работа, всё такое. — Подыграл я, стараясь, чтоб голос звучал как у человека, который помнит собеседника.

— Ага, «закрутился». — Он отстранился. — А выглядишь нормально. Лучше, чем раньше. Постройнел, что ли?

— Диета. Гастрит, мать его.

— О-о, знакомо. Я вот тоже пытался, — он похлопал себя по животу, — но у меня трое пацанов, жена готовит — какая там диета. Ты пробовал отказаться от борща, когда тебе его со сметаной подают?

— Не пробовал.

— И не пробуй. Не человеческое это дело.

Серёга за его спиной уже гоготал.

— Паш, ты хоть на порог пусти. А то так и проторчим на морозе.

— Всё-всё, пошли.

Мы ввалились в предбанник. Пашка водрузил на стол солёные огурцы в банке, буженина в фольге, хлеб, с краю стола поставил термос.

— Это тёщино, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Огурцы — королевские. Попробуй — не оторвёшься.

Серёга достал гитару, прислонил к стенке. Подмигнул мне.

— Как в старые времена, да, Ген?

— Как в старые, — кивнул я и очень надеялся, что голос не дрогнул.

Он открыл бутылку, откупорил ещё две, протянул нам.

— Ну, мужики. За встречу. Когда мы так втроём последний раз встречались?

— Года полтора назад, — тут же выдал Пашка. — Точно.

— Во-во. — Кивнул Серега, подтверждая.

Мы чокнулись. Стекло о стекло — глухо и коротко. Я сделал глоток. Пиво холодное, горчинка отдавала хмелем. Да простит меня мой желудок, но сегодня можно.

— Ну чего, по первому заходу? — Серёга кивнул на дверь парной.

— Погнали.

Парилка встретила сухим и плотным жаром. Печь дышала ровно, камни раскалены. Серёга слегка плеснул ковшиком на каменку, и пар сначала обжёг макушку, потом потёк по стенам.

— Ой-ё. — Пашка сел на нижнюю полку, крякнул. — А пар-то, какой.

— Я отзывы смотрел, — сказал я. — Хвалили парную.

Жар пополз вниз по позвоночнику. Я закрыл глаза.

— Хорошо-то как, мужики.

— И не говори, Ген.

Серёга плеснул ещё. Пар рванул вверх, потом мягко опустился — плотным одеялом. Воздух стал густым и горячим. Но это был тот самый правильный воздух, после которого лёгкие говорят «спасибо».

Минут семь я просидел, не двигаясь. Пашка встал первым.

— Всё, хорош. А то сварюсь.

Мы вывалились в предбанник. Я взял пиво, сделал глоток — и вот он момент. Ледяное, с пузырьками, по обожжённому нёбу. Я на секунду зажмурился.

— Генка, смотри, в обморок не грохнись, — хохотнул Пашка.

— Да не. Классно же.

Серёга уже разворачивал рыбу.

— Ген, а это чё за штука? — Он ткнул пальцем в ряпушку.

— Ряпушка. Не ел?

— Я и слова такого не знаю.

— А ты пробуй. Северная рыба. На сколько знаю в Оби водится.

Он взял одну, повертел в руках. Рыба была плотная, блестела, как будто смазана маслом изнутри. Серёга начал чистить — кожа пошла с мяса чулком.

— Ё-моё. — Он облизал пальцы. — Вкуснотища то какая!

Пашка ждать не стал — схватил свою, оторвал плавники, обгрыз и зажмурил глаза от удовольствия.

— Генка. — Прожевал, зажмурившись. — Генка. Ты где это берёшь?

— Места знать надо!

— Колись давай!

— «Перекрёсток». Только там и бывает.

Мы расселись. Рыба, пиво, запотевшие бутылки, в топке трещали дрова. Пашка сходил подбросил пару полен. За окном сумерки, в предбаннике тепло, на лбу ещё капли пота.

— Ген, — Пашка облокотился на стол, — ты расскажи, как ты вообще, а то больше года не виделись. Я ж про тебя только от Серёги и слышу — мол, такси гоняет, сервис открыл. А так чего? Нашел кого?

— Да нет, Паш. Один живу.

— А Маринка?

Хоп. Маринка. Значит, Пашка в курсе. Ну да, школьный кент же. Всё знал.

— Разбежались.

— Да слышал. — Он махнул рукой. — Я просто чтоб ты знал — она стервой была и осталась. Всегда нам не нравилась, просто молчали, ты ж там весь такой влюблённый был. Я Серёге ещё тогда говорил: Гена, мужик хороший, зря с ней связался.

— Паш, не лезь, — буркнул Серёга.

— А чё я? Я правду говорю.

Я усмехнулся, глядя на него. Пашка, значит. Школьный друг Гены. Считает своим. Пусть я этого мужика первый раз в жизни вижу — но он-то видит друга. И честно рад. От этого в груди стало как-то тепло и одновременно стыдно. У Макса таких друзей не было. Чтоб вот так — посидеть в бане, поговорить ни о чем. Чтоб они искренне за тебя радовались или переживали. Самозванец я, блин. Но молчаливый самозванец — тоже вариант.

— А ты? — перевёл я стрелки. — У тебя как?

— А у меня всё так же — детей трое. Два мальчика и еще мальчик. Старшему двенадцать, среднему восемь, мелкому три.

— Многодетный отец.

— А то. — Он потянул к себе бутылку, пиво булькнуло. — А так — всё по старому. Вон, год назад работу искал и Серега подобрал.

— Я не подобрал. — Серёга отмахнулся. — Ты нормальный мужик, руки на месте. Мне такие нужны.

— В общем, я у него в ЦОДД. Камеры настраиваю, по участкам езжу. Жена в школе, завуч. Дачу вот строим под Заокским. Баня будет, Ген, у меня своя — через лето. Приедешь?

— Обязательно.

Я смотрел на него и память Гены потихоньку раскачивалась — всплыл мутный образ: Пашка-оторва, который в школе ни одной драки не пропускал, в школьной форме с расквашенной губой, смеётся. Ещё какой-то эпизод — на физкультуре полез на канат без страховки, сорвался, успел перехватиться. Шпана образцовая. И вот — трое детей, жена, дача.

— Жизнь, Паш, штука странная.

— Не то слово. — Он кивнул. — Ты вот думал, что я домашним стану? Я сам не думал.

— А ты довольный?

Пашка задумался. Пиво в руке замерло, он посмотрел куда-то поверх моего плеча.

— Знаешь, Ген. Вот честно если. Устаю. Денег впритык. Мелкий по ночам прибегает к нам, спит плохо и просыпается с первыми петухами. Жена ворчит, что я поздно прихожу. Но — довольный. Прям всё на своём месте, как и должно быть. Понимаешь?

— Понимаю.

И я правда понимал. Интерфейс у него светился ровным сапфиром — тот самый цвет, который я видел у бабушкиного дома, у Тамары Ильиничны, когда она кормила Барона. Цвет человека, который нашёл своё.

Во второй заход пошли с вениками. Дубовые, крепкие, пахли лесом. Серёга плеснул на каменку квасом — ядрёный хлебный аромат ударил в голову, я чуть не задохнулся.

— На лавку ложись, — скомандовал он Пашке, когда мы немного разогрелись. — Начнём с тебя, толстого.

— Сам толстый.

— Падай его, говорю.

Запах бани, плеск жара, дубовый веник — всё это было настолько далеко от Пречистенки и яхт в Монако, что даже саркастичный Макс внутри меня молчал в тряпочку.

Потом парили меня. В какой-то момент я перестал понимать, где заканчивается моё тело и начинается пар. Просто плавал в жаре, дышал через угол рта, кожа пела.

— Купель! — заорал Пашка, когда мы вывалились из парной.

Я не успел возразить — он уже бежал во двор, в одних шортах. Серёга — за ним. Я выдохнул, матюгнулся про себя и побежал следом.

Купель — деревянная бочка с холодной водой. Над ней поднимался пар — не от воды, от наших разгорячённых тел. Пашка уже нырнул — всплеск, рёв, гогот.

— Давай, Генка! Прыгай!

Я зажмурился, шагнул в ледяную воду и присел до подбородка. Мозг на секунду выключился вместе с дыханием. А потом — как будто кто-то щёлкнул тумблером. Кровь рванула по венам, кожа загорелась, а в голове стало звонко и пусто, как в чистом ведре.

— Ох ё… — выдохнул я, выкарабкиваясь.

— Красава! — Пашка заржал. — Вот это, Ген, жизнь, а?.

Мы вернулись в предбанник, закутались в простыни. Серёга налил нам по кружке из термоса — оказалось, чай с травами. Горячий, на имбире и чём-то ещё.

— Это тёща, — пояснил Пашка. — Она у меня колдунья. Травы сама собирает.

— Спасибо тёще.

Выпили молча. Дышали.

После третьей бутылки Серёга потянулся за гитарой. Провёл большим пальцем по струнам — прозвенело.

— Ген, помнишь, мы на девятом этаже в подъезде сидели? Когда мать Пашкину прорвало?

— Прорвало? — не удержался я.

— А ты не помнишь? Ну, когда она ему ремнём… — Серёга осёкся, глянул на Пашку. — Ладно, проехали. В общем, мы с тобой тогда песни орали до часу ночи, пока соседи ментов не вызвали.

— А-а, тогда, — кивнул я, будто вспомнил.

Память Гены молчала плотно. Ну и ладно.

Серёга ударил по струнам. Первый аккорд — и я сразу узнал. «Ой-ё» «Чайфа». Он запел — голос не поставленный, но искренний, с хрипотцой.

Пашка подхватил со второй строчки. Пел фальшиво, но громко и от души. Я открыл рот и выдал первую строку.

И обомлел.

У Генки был голос. Настоящий. Не Шаляпин, конечно, но — голос. Чистый, в тон. Я удивился так, что чуть сбился, но Серёга подхватил, и мы вытянули куплет втроём.

«Ой-ё, ой-ё-о-ё…»

Я пел и чувствовал, как резонирует грудная клетка. Макс не пел. Голоса не было совсем. Но вот играть на гитаре умел. А вот Гена как-то сам знал, куда тянуть. Он же, небось, в школе пел с этими двумя в подъездах.

Мы допели. Серёга отложил гитару, потянулся за пивом.

— Эх, мужики. Вот это душа.

— Серёг, — сказал я. — У тебя струна подсела.

— Какая?

— Вторая. «Си».

— Да ну, — он удивлённо глянул на гитару. — Я сегодня настраивал.

— Дай.

Он протянул. Я взял гитару на колено. Пальцы Гены легли на гриф — и вот тут я осторожно напомнил сам себе: гитару помнит Макс, а не Гена. Играй аккуратно, без фокусов.

Подкрутил колок, взял пробный — «ля минор». Потом «ми». Чисто. Перебрал несколько нот, убедился — строй выровнялся.

Серёга с Пашкой смотрели на меня с явным удивлением.

— Ген, — осторожно начал Серёга. — А когда ты научился-то?

— Да так, — я пожал плечом. — Пару раз попробовал. В интернете самоучитель смотрел.

— Самоучитель, — протянул Пашка. — Серёг, он «самоучитель» смотрел.

— Да я вижу…

Они переглянулись. В ауре Серёги я видел — смесь удивления и чего-то тёплого. Пашка искрил оранжевым — без подозрений, просто довольный, что друг что-то новое показал.

Пальцы были деревянные — тело Гены не знало аккордов, приходилось думать над каждой постановкой. Но я взял пару простых — «Кино», «Звезда по имени солнце». Серёга подхватил, Пашка — с третьей строчки.

«Одеялом лоскутным на ней…»

Допели. Я передал гитару обратно.

— Ты, Ген, у нас прям полон сюрпризов.

— Да ладно. — Я отмахнулся. — Три аккорда.

— Ну уж не три, не в этом суть. Но раньше-то и одного не знал.

Я пожал плечами. Пусть удивляются. Объяснять, что во мне сидит другой человек — не вариант. Слишком долгая история для пятничной бани.

Ещё один заход в парную — третий, уже тяжеловатый. Зато купель в этот раз прошла легче.

— Ген, — Пашка откинулся к стене, прикрыл глаза. — Ты знаешь, я вот сижу и думаю. Что-то в тебе изменилось. Сильно.

— В смысле?

— Ну. — Он открыл глаза. — Ты раньше какой был? Ну, извиняй, скажу как есть — пришибленный. В школе ещё ладно, все такие. Но после развода с Маринкой — пропал вообще. Серёга рассказывал, ты как собака битая ходил. Пожар этот, Лёха…

Он запнулся. Я кивнул.

— Нормально, говори.

— В общем. Сейчас — другой мужик. Ходишь ровно, не зажатый. Смотришь в глаза. И сервис этот — я слышал, там у вас серьёзные движения. Ты ж не таким был.

Серёга тихо подпел:

— Пашка прав, Ген. Ты будто заново родился.

Я посмотрел на них обоих. Пиво в руке, рыбий хвост на тарелке, пар ещё выходит из-под двери парной. Родился заново. Ну, почти в точку, мужики. Ближе, чем вам надо знать. Прям почти в точку.

— Жизнь встряхнула, — сказал я. — Бывает такое. Один раз как следует — и по-другому смотришь.

— Это да. — Пашка кивнул. — Это я понимаю. У меня после армии так было — вернулся и будто не я.

— Вот-вот.

Мы помолчали. В этой тишине было хорошо.

Серёга взял гитару, начал тихонько перебирать.

Я смотрел на обоих и чувствовал, как внутри разворачивается какое-то давно забытое тепло. У Макса были партнёры, коллеги и «нужные люди». Друзей не было. На Мальдивах, когда я тонул, в голове не вспыхнуло ни одного лица, за которое стоило бы зацепиться.

А у Гены — есть. Чужие мне, Пашка этот, которого я еле вспомнил. Но свои — для души, для памяти, для того, что сидит глубже ума. И ко мне эта дружба прилипла, будто я её заработал сам.

— Мужики, — сказал я. — Вот что.

— М?

— Надо так почаще. Не ждать повода. Просто взяли, договорились, посидели. А то так и умрём — каждый в своей дыре.

— Во-о-о. — Пашка поднял бутылку. — Вот это речь. За это.

Мы чокнулись.

— Раз в месяц, — сказал Серёга. — Объявляю по службе. Кто сачканёт — штраф.

— Какой штраф?

— Следующую баню с него.

— Принято.

Допили, что осталось. Пиво кончилось, рыба кончилась, силы тоже. В парную я бы уже не пошёл, даже если б заплатили.

Хозяин постучал в дверь:

— Мужики, у вас десять минут.

— Собираемся.

Мы одевались неспеша, переговариваясь. Пашка зевал, Серёга бережно укладывал гитару в чехол.

На улице уже ночь. Небо чёрное, редкие звёзды. Такси подъехало сразу.

— Ну, Генка. — Пашка снова полез обниматься. — Не пропадай.

— Не пропаду.

— Серёг, запиши в свой календарь. — Он ткнул пальцем в Серёгу. — Чтоб этот гад не забыл.

— Записал уже.

Они уехали. Я постоял минуту у забора, глядя, как удаляются красные огоньки. Голова гудела — не от пива, от жара. Тело было как выполосканное. Пустое и лёгкое. Я вызвал себе машину и уже через несколько минут ехал домой.

В кармане брюк лежала бумажка с номером неизвестного авто, которое видела Тамара Ильинична. Я нащупал её пальцами, но доставать не стал. Завтра. Всё завтра.

Сегодня была баня, пиво, рыба, три мужика и гитара. И этого, чёрт возьми, хватит.