Глава 9

Утро началось с поездки в ветеринарную клинику, которая уже привычно встретила хлоркой и тихим скулёжом в холле. Барон переносил капельницы стоически, только иногда тяжело вздыхал, бросая взгляд в мою сторону, проверяя рядом ли я. Врач объявила, что показатели крови пошли на улучшение. Это давало надежду, что Барон идет на поправку.

В «Диагносте» жизнь кипела вопреки моим опасениям. Толян, облаченный в новую спецовку, уже вовсю раскидывал заказы. На сегодня в журнале значилось четыре записи — неплохой старт для сервиса, о котором город узнал всего пару дней назад. Он работал четко и без суеты, проверяя каждый узел с дотошностью старого ювелира. Я заскочил в бокс буквально на десять минут, чтобы проверить запасы расходников и перекинуться парой фраз. Толя как раз заканчивал с «Грантой», объясняя клиенту, почему не стоит экономить на свечах зажигания. В его интерфейсе я видел спокойную синеву профессионала, нашедшего свое место. Мы коротко кивнули друг другу — лишние слова в рабочем ритме только мешают.

Агрегатор такси выплюнул заказ в самый подходящий момент, когда я уже отъезжал от бокса. Подача в центр Серпухова, конечная точка — Чехов. Семья с ребенком, куча сумок и праздничное настроение. Довез их без приключений, слушая тихую болтовню матери с сыном на заднем сиденье. На обратном пути заказов не было. Я не стал нервничать, решив использовать это время с пользой. Толя скинул мне координаты очередного «гаражного лота» — мужик распродавал остатки склада после закрытия магазина. Я сделал крюк, забрал коробку с нужными деталями для клиента с «Авито» и теперь неспешно катил в сторону дома. Правый ряд, восемьдесят на спидометре, в салоне — редкая, почти звенящая тишина, которую прерывал только мерный шелест шин по асфальту.

Серый Hyundai Tucson возник в левом зеркале неожиданно. Обычный семейный кроссовер, каких на трассе тысячи. На заднем стекле болталась выцветшая наклейка «Ребёнок в машине», водитель держал стандартную скорость, не пытаясь играть в шашки. Всё было буднично, пока передний левый угол «Тусона» не поравнялся с моим лобовым стеклом. В этот миг реальность вокруг меня словно треснула, как лопнувший монитор.

Мир дернулся в визуальном «глитче». Пространство вокруг левого переднего колеса кроссовера вдруг окрасилось в тревожное и мерцающее красное свечение. Это не было человеческой эмоцией — интерфейс выдал нечто чисто механическое, словно я смотрел в объектив продвинутого тепловизора, подсветившего критическую точку перегрева. На периферии зрения, прямо поверх дорожного полотна, всплыл размытый, но вполне читаемый тег: «ШРУС. Разрыв пыльника».

Я зажмурился, тряхнув головой, и наваждение исчезло. «Тусон» плавно уходил вперёд, обдавая мою «Киа» брызгами серой каши с асфальта. Но в затылке остался ледяной укол, а на корне языка отчетливо проступил вкус перегретого машинного масла — густой и тошнотворный, которого секунду назад здесь быть не могло. Я почувствовал это всем нутром: там, за слоем металла и пластика, прямо сейчас умирал механизм. Иррациональная и дикая уверенность в неисправности чужой машины ударила по нервам сильнее любого кофеина.

Сердце заколотилось. Я резко ударил по кнопке аварийки, вжал педаль газа в пол и бросил машину в левый ряд, настигая кроссовер. Поравнявшись с «Тусоном», я начал отчаянно мигать правым поворотником, одновременно сигналя и указывая рукой на обочину. Это был универсальный, грубый язык трассы, понятный любому водителю: «Братан, тормози, у тебя беда».

Мы съехали на широкую заснеженную обочину возле одинокого километрового столба. Из «Тусона» вышел мужчина лет тридцати пяти. На нем была простая джинсовая куртка, на лице читалось законное раздражение человека, которого только что грубо прервали в пути. Через заднее стекло я мельком увидел два детских кресла и любопытные лица: мальчик лет шести и девочка помладше, прильнувшие к окну. Интерфейс мужчины светился серым раздражением, но под ним уже начинала пульсировать тревога.

— Извините за беспокойство, — я вышел из машины, стараясь придать голосу максимально будничную, «гаражную» интонацию. — Но у вас, похоже, левый пыльник ШРУСа порван. Слышите? Слишком характерные щелчки были, когда вы меня обходили. Я сам механик, у нас ухо на такие вещи заточено.

Он посмотрел на меня с явным недоверием, скрестив руки на груди.

— Да брось, мужик. Я никакого шума не слышал. Да и ТО проходил всего месяц назад у официалов, там всё по уму проверяли. Может, показалось?

— Месяц назад — это вечность для нашей соли на дорогах, — я не отступал, чувствуя, как интерфейс снова начинает мелко подергиваться красным с его колесом. — Выверните руль до упора влево и загляните сами. Это же секунда дела, зато ехать будете спокойно.

Что-то в моем тоне — может, та самая уверенность Макса, привыкшего диктовать условия, — заставило его подчиниться. Он тяжело вздохнул, сел в салон, выкрутил баранку и вернулся к колесу. Присел на корточки, заглядывая глубоко под арку, и замер. Его плечи вдруг резко опустились, лицо побледнело, а губы сжались в тонкую линию.

Пыльник ШРУСа был разорван в клочья. Черная резина висела грязными лохмотьями, а вся защитная смазка была полностью вымыта дорожным реагентом. На самом шарнире отчетливо виднелся налет из сухого, абразивного песка. Хватило бы еще сотни километров, и шарнир заклинило бы намертво. Прямо на скорости, возможно, в крутом повороте, с женой и двумя детьми в салоне.

Из машины вышла его жена. Она увидела застывшее лицо мужа, посмотрела на вывернутое колесо и перевела вопросительный взгляд на мужа.

— Все нормально, — ответил он. — Заедем в Серпухове на СТО, поменяем пыльник.

— Сереж, мы же к родителям едем, с детьми! Какое СТО⁈

— Наташ, надо, не спорь.

Она кивнула больше себе, чем ему и села обратно в салон.

Сергей поднялся, подошел ко мне и протянул руку. Его ладонь была холодной и влажной от снега.

— Мужик… Спасибо. Реально, от души! Ты нам… может быть, жизнь сейчас спас. Я серьезно. Мы же на дачу едем, в Жёрновку к родителям, там повороты один за другим. Если бы там заклинило…

Он не закончил фразу, просто замолчал, глядя на своих детей в машине. Слова здесь были лишними. Я коротко кивнул, прощаясь, и первым вернулся в свою «Киа». Дал короткий гудок на прощание и выехал на трассу, оставив их приходить в себя на обочине.

Уже через минуту я свернул на первую же стоянку для грузовиков. Глухо ударил ладонью по рулю, выключил двигатель и просто сидел, глядя на приборную панель. Руки ощутимо тряслись, а сердце колотилось где-то в горле. В тесном салоне машины, во рту всё еще висел тот самый привкус машинного масла.

«Что это было?» — вопрос буквально вибрировал в воздухе. Интерфейс, который до этого момента специализировался исключительно на биохимии человеческих эмоций, внезапно прокачался до пугающих высот. Техническое зрение. Способность считывать состояние сложных механизмов на расстоянии?

Макс, привыкший всё систематизировать, мгновенно выстроил рабочую гипотезу. Если человеческие чувства — это набор биохимических сигналов, которые я вижу как цвета, то неисправности железа — это тоже сигналы. Микроскопические вибрации, отклонения в тепловом фоне, специфические акустические трения. Мой перестроенный «квантовым скачком» мозг просто научился интерпретировать эти физические аномалии через тот же визуальный интерфейс.

По сути, я стал ходячим диагностическим стендом. Эта мысль вызывала одновременно и ледяной страх перед неизвестностью, и обжигающий восторг. Новый скилл с визуалом — красное мерцание и тег с диагнозом. Ограничения пока неизвестны, как и цена, которую придется платить за такую «прошивку». Одно было ясно: интерфейс — это не просто картинки. Это новая форма восприятия материи, и я только что открыл в ней следующую главу. Нужно тестировать. Калибровать. И, ради всего святого, не рассказывать об этом абсолютно никому. Что же ты такое на самом деле, мой интерфейс?

* * *

На следующее утро, после того как я в очередной раз устроил Барона на заднем сиденье для поездки в клинику, внутри меня окончательно оформилось решение. Новая способность, всплывшая так некстати и так вовремя во время инцидента с «Тусоном», требовала не просто осознания, а жесткой полевой проверки. Я не мог позволить себе роскошь владеть инструментом, пределов которого не знаю. Для Макса любая неопределенность всегда была эквивалентна убытку, а в моей нынешней ситуации — прямой угрозе жизни.

После капельницы, я отвез Барона домой. Сегодня он уже был бодрее чем вчера, что не могло не радовать. Вокруг него сияло легкое голубоватое свечение — он понимал, что все, что ему сейчас делают эти люди в белых халатах — на пользу и был благодарен. После клиники, я выставил агрегатор на поиск заказов на дальние поездки. А сам превратился в охотника, но моей добычей были не деньги, а данные. Я объезжал город, выбирая места, где железо скапливалось в естественные стада: стоянки у крупных супермаркетов, заправки на выездах, парковки у бизнес-центров. Я медленно катился вдоль рядов, превратив салон своей «Киа» в передвижную лабораторию, и вглядывался в очертания чужих машин, пытаясь вызвать тот самый визуальный отклик.

Испытательным полигоном стала парковка у огромного «Ашана» в Чехове, в который меня привел заказ. Я заехал на территорию и начал движение со скоростью идущего человека, едва касаясь педали газа. Сначала ничего не происходило. Интерфейс привычно транслировал лишь эмоциональный шум прохожих — чью-то суету или скуку, чью-то радость от удачной покупки. Я начал злиться, решив, что вчерашнее было лишь разовым глюком перегруженного мозга, пока мой взгляд не зацепился за серебристый «Рено Дастер», приткнувшийся у самого края тележек.

В ту же секунду на периферии зрения полыхнуло. Это было не мягкое свечение человеческой ауры, а резкое, почти агрессивное оранжевое мерцание, сконцентрированное в районе правого заднего колеса. Прямо в воздухе, поверх грязного подкрылка, развернулся тег: «ПОДВЕСКА. Амортизатор задний правый — течь». Я затормозил так резко, что ремень безопасности больно впился в ключицу. Вышел из машины, подошел к «Рено» и присел на корточки, делая вид, что завязываю шнурок. Сердце ухнуло вниз: по стальному штоку амортизатора тянулся свежий и блестящий на солнце масляный след. Интерфейс не соврал.

* * *

Эксперимент продолжался еще три часа, и к его исходу у меня в голове сложилась первая четкая сетка правил. Способность имела свои жесткие границы. Она не была всевидящим оком бога. Эффективный радиус действия составлял около трех-четырех метров — если я отдалялся дальше, сигнал размывался, превращаясь в нечитаемые помехи. Кроме того, требовалась предельная фокусировка. Интерфейс игнорировал машины «в фоне», он откликался только тогда, когда я смотрел на конкретный объект с четким намерением выявить изъян.

Однако были и слепые зоны. Проезжая мимо новенького «БМВ» с явно горящим на приборке «чеком», я не увидел ровным счетом ничего. Интерфейс упорно молчал. Похоже, сложные электронные поломки, ошибки софта или глюки датчиков пока оставались за пределами моего понимания. Мой мозг реагировал на физические аномалии — трещины, течи, люфты, износ. На то, что имело материальное воплощение в пространстве. Возможно, мне просто не хватало базы знаний: чтобы интерфейс выдал ошибку по какому-нибудь блоку управления, я должен был сам четко понимать, как этот блок выглядит и как он умирает. Нужна была практика, наглядное сравнение картинки в голове с реальностью на мониторе диагностического компьютера.

Под конец этого марафона я почувствовал, как спина Гены превращается в один сплошной затекший узел. Позвоночник стал протестовать против каждого движения. Я понимал, что покупать новый диван в чужую съемную квартиру — идея, лишенная всякого коммерческого смысла, но и подыхать от недосыпа я не собирался. Я припарковал «Киа» у торгового центра и направился в «Аскону».

Навстречу выплыла девушка с такой лучезарной улыбкой, будто я был её давно потерянным родственником с богатым наследством.

— Добрый день! Вы пришли за своим идеальным сном? — пропела она, едва не светясь от корпоративного энтузиазма. — Какой уровень жесткости предпочитаете? Мягкий, как облако, или твердый, как решимость самурая?

Я смерил её внимательным, лишенным блеска взглядом.

— Я предпочитаю просыпаться без ощущения, что по мне проехал груженый самосвал, — я ткнул пальцем в сторону стопки топперов. — Мне нужен плотный матрас на диван. Чтобы перекрыл все эти впадины и выпирающие пружины.

— О, тогда вам обязательно нужно прилечь! — она вспорхнула руками, указывая на выставочный образец. — У нас так принято. Вот этот вариант с угольной пропиткой и ячеистой пеной. Лягте, попробуйте! Ощутите поддержку поясничного отдела.

Я нехотя опустился на матрас, чувствуя себя максимально нелепо: мужик в ветровке развалился посреди стерильного торгового зала под пристальным присмотром персонала.

— Ну как ощущения? — консультант склонила голову, не теряя надежды на крупный чек. — Чувствуете, как пена распределяет давление?

— Ощущаю, что если я сейчас на минуту закрою глаза, то вы меня отсюда будете выставлять только с нарядом полиции, — я с трудом поднялся, разминая затекшую шею. — Ладно, берем этот. Что там с подушками?

Девушка мгновенно выудила из недр стеллажа нечто футуристическое, похожее на кусок белого зефира со странной выемкой посередине.

— Вот, наш абсолютный бестселлер. Анатомическая форма, перфорация для микроклимата, эффект памяти с ощущением охлаждения…

— Нет, — я отодвинул этот «зефир» в сторону. — Мне нужна нормальная подушка. Большая. Чтобы в неё можно было зарыться головой по самые уши. Как у бабушки в деревне, понимаете? Пух, перо, чтобы она имела объем.

Глаза девушки округлились, словно я попросил продать мне керосиновую лампу.

— Но это же… прошлый век. У нас таких моделей не держат, зато посмотрите на этот изумительный латекс! Он моментально подстраивается под контуры вашего тела…

— Боже упаси моё тело под что-то подстраиваться, — я поморщился, представляя эту резиновую субстанцию у себя под ухом. Да простят меня любители ортопедических подушек. — Дайте вот ту, самую обычную, плотную и высокую. И одеяло в придачу.

Она попыталась всучить еще половину ассортимента, от ароматических свечей до чехлов с ионами серебра, но я яростно сопротивлялся — просто добавил в корзину новое одеяло, чтобы окончательно избавиться от запаха чужого быта в своей берлоге. Старые вещи в квартире Гены оставляли желать лучшего.

Выйдя из «Асконы», я заглянул в ближайший салон связи. Купил сим-карту с минимальным тарифом и бюджетный смартфон с неприметным корпусом. Для бабушки. Я должен был обеспечить нам прямую линию связи, защищенную от лишних ушей и навязчивых соседок. К бабушке нужно было ехать в ближайшее время, пока затишье не сменилось бурей.

Самым рискованным пунктом моего сегодняшнего плана была стоянка у «Драйв-Сервиса» на Московской. Я понимал, что лезу в пасть к дракону, но любопытство Макса перевесило инстинкт самосохранения Гены. Мне нужно было увидеть, как выглядят машины, выходящие из рук мастеров Дроздова. Я проехал мимо их ворот на минимально возможной скорости.

За тридцать секунд интерфейс выдал пять тегов по пяти разным автомобилям, стоящим на территории в ожидании выдачи. Две поломки были пустяковыми, но три — критическими. «РУЛЕВОЕ. Наконечник — люфт», «ТОРМОЗА. Шланг — трещина». И это на машинах, которые, судя по чистым кузовам, только что прошли «обслуживание». Дроздов не просто обманывал людей, он играл с их жизнями, выставляя счета за работу, которую никто не делал.

Расплата за эксперименты настигла меня почти мгновенно. Стоило мне отъехать на пару кварталов, как голову сдавило невидимым стальным обручем. Это была тупая и пульсирующая боль, начавшаяся где-то у основания лба и медленно перетекающая к затылку. Я припарковался у обочины, прижав холодные ладони к вискам. Техническое зрение расходовало ресурсы организма с пугающей скоростью, так же как и глубокое эмпатическое считывание. Мозг просто выгорал от такого количества входящих данных, требуя немедленной перезагрузки в темноте и тишине.

Дождавшись, пока зрение перестанет двоиться, я вышел из машины, чтобы размяться. Проходя мимо переднего правого колеса своей «Киа», я машинально, уже на автомате, мазнул по нему взглядом. Интерфейс послушно мигнул желтым мерцанием. «ТОРМОЗА. Колодка — незначительный износ». Я хмыкнул, присел и проверил пальцем через спицы диска. Точно. Фрикционный слой заметно истончился. Еще три-пять тысяч километров, и заскрипит по металлу.

Сидя в машине, я прикинул «Карту способностей». Первая — люди, их эмоции, их ложь и правда. Вторая — железо. Техническое зрение. Я прокручивал это в голове и гадал: будет ли что-то еще? Станет ли мой мир со временем еще сложнее, или это предел?

Я понимал одно: техническое зрение — это не просто подарок мироздания. Это фундамент, на котором будет стоять «Диагност». Теперь мой автосервис превращался в нечто уникальное. Единственное место, где поломку можно будет найти за секунды, без долгих поисков, без ошибок и, самое главное, без обмана. Но это знание было обоюдоострым мечом. Я должен был скрывать свою способность от всех, даже от Толяна. Для него, для клиентов, для всего мира я должен оставаться просто чертовски опытным механиком с «фантастическим чутьем» и «наметанным глазом». Любая правда о рентгеновском зрении моментально привлечет лишнее внимание. А мне сейчас меньше всего нужно было становиться объектом для изучения.