Глава 23

Парк имени Талалихина в десять утра в субботу был пуст, как карман студента перед стипендией. Я прошёл от стоянки вдоль высокого берега, мимо облезлых урн и качелей, на которых никто не качался. Он сидел на той же лавке, расстегнув куртку, и кидал что-то из бумажного пакета голубям. Они подходили к нему, без энтузиазма, будто делали ему одолжение.

Я сел рядом, как и прошлый раз, оставив между нами полметра. Интерфейс дотянулся до него и выдал ровный серо-стальной фон с лёгкой деловой собранностью. Не сталь Орлова — у того поверхность отшлифована до зеркала, а тут просто хороший металл, рабочий. На языке стоял слабый привкус остывшего чая.

— Хлеб голубям вредный, — сказал я вместо приветствия. — Им зерно надо.

— Знаю. — Он отщипнул и бросил ещё кусок. — Но зерна у меня нет, а батон чёрствый жалко выбрасывать. Они переживут.

Помолчали. Голубь справа схватила корку и убежал с добычей, остальные обиженно загалдели, часть из них устремилась за везунчиком.

— Вы меня выдернули в субботу, Игорь Андреевич, — сказал я. — Значит, разговор не из тех, что может подождать.

— Не из тех. — Он смял пустой пакет, сунул в карман куртки. — По вашему основному фигуранту. Бумаги, которые вы мне принесли, легли не в стол. Я их посмотрел сам, проверил пару цепочек. Они настоящие.

— Я и не предлагал вам фальшивку.

— Предлагали. — Он повернул голову, и в сером фоне мелькнула короткая усмешка. — Вы предлагали мне поверить в историю про конверт, который вам подбросили. Историю я не купил. Но бумаги настоящие, а это важнее ваших сказок.

Я смотрел на воду и молчал. С Захаровым работала простая тактика: меньше слов, больше пауз. Человек, который сам ведёт допросы, не любит, когда подследственный заполняет тишину болтовнёй.

— Дальше так. — Он поставил локти на колени и сцепил пальцы. — Делом заинтересовались люди выше меня. Сильно выше. Я передал материал по инстанции, и оттуда пришёл ответ, которого я, честно говоря, не ждал. Мне сказали не торопиться. Не потому что глухо — наоборот. Потому что фигура крупная, и копать будут долго, аккуратно и чтобы не спугнуть.

— То есть Каспаряном займутся всерьёз.

— Я этого не говорил. — Захаров посмотрел на меня ровно. — Я сказал, что заинтересовались. Делать выводы за следствие — занятие для журналистов. Вам сейчас важно другое: второй пакет, если он у вас есть, а я подозреваю, что есть, — придержите. Отдадите по моему сигналу, не раньше. Вбросите сами, не вовремя — испортите всю картину, и тогда уже я ничего не гарантирую.

Аналитик внутри удовлетворённо кивнул. Расклад выходил рабочий. Письма из Катманду расшатали Артура сверху, информация с флешки через Захарова заходила снизу, и теперь две линии сходились в одной точке, до которой Каспаряну оставалось дожить. Спешить было некуда. Спешка в таких делах — роскошь для тех, кому нечего терять.

— Придержу, — сказал я. — У меня со временем как раз неплохо.

— Вот и хорошо. — Он встал, застегнул куртку. И уже стоя, глядя на воду, добавил буднично: — И ещё. Ваш депутат серпуховской у тех же людей тоже на карандаше. И они знаю, что вы там, со своим сервисом и своим юристом против него кашу варите. Смотрите, чтоб дорогу не перешли где не надо.

Я поднял на него глаза. Сталь не дрогнула, лицо тоже. Сказал — как погоду сообщил.

— Принял к сведению.

— Принимайте. — Он сунул руки в карманы. — Появится нужда — найду сам. Бывайте, Геннадий Дмитриевич.

И пошёл по дорожке к выходу, не оборачиваясь. Голуби проводили его недовольным воркованием — батон кончился, а халява им нравилась.

Я посидел ещё минут пять. Дроздовым занимаются. Дожимать его через Ройтмана можно смелее, заступаться сверху уже некому, в том числе и Орлов его списал со счетов, лишь бы дорогу не перейти, как сказал Захаров. Нужна тонкая работа.

* * *

Домой я вернулся к полудню, и сразу позвонила Елена.

Голос у неё был ровнее, чем в день переезда, но я и без интерфейса слышал натянутую струну.

— Геннадий, я хочу к ней съездить. К Свете.

— Нельзя. — Я сел на табуретку в прихожей, не разуваясь. — Ройтман сказал прямо: к дому месяц никому. Даже мне. Особенно мне, и особенно вам.

— Я понимаю. — Пауза. — Но она там одна, с ребёнком, в чужом доме, под Тулой. Я полтора года к ней ездила, а теперь просто исчезла. Она же решит, что её бросили. Что я её бросила.

— Не решит. — Я потёр переносицу. — Сделаем по-человечески. Видеозвонок. Вы её увидите, она вас увидит, ребёнка покажет. Десять минут, и обеим легче. А машина у дома Дроздовых, которую за вами гоняют, никуда не доедет. Это сейчас важнее тёплых объятий.

В трубке молчали. Потом Елена выдохнула — не возражая, а сдаваясь.

— Хорошо. Видеозвонок. Вы правы, конечно. Я просто… привыкла руками. Привезти, потрогать и убедиться, что всё хорошо.

— Знаю. Но руками — потом. Сейчас глазами.

Она согласилась. Договорились, что свяжутся через защищённый мессенджер, который я ей установил. Под конец, уже прощаясь, Елена сказала тихо:

— Сын в среду уезжает на практику. Билеты на руках. И путёвка дочери — оформлена, полная смена. Дом к лету опустеет. Я готова, Геннадий. Жду сигнала.

— Слышу вас. Сигнал будет, когда всё ляжет ровно. Не раньше.

Положив трубку, я набрал Ройтмана. Он взял после второго гудка, и я в двух словах пересказал про видеозвонок вместо поездки.

— Правильно, — сказал он. — Глазами можно. Ногами — нельзя. Я, кстати, собрал пакет.

— Уже?

— А чего тянуть. — Щёлкнула зажигалка. — Хронология, копия о расторжении договора, история с пропавшим заявлением, свидетельство о рождении. Всё лежит в сейфе, хода не делаем. Светлана нигде не названа адресом и не вызвана. В пакете давления она проходит как потерпевшая, готовая выйти из тени.

— Готовая? — Я хмыкнул. — Она вчера от собственной тени шарахалась.

— Это блеф, Геннадий Дмитриевич. — В голосе у него прорезалось почти удовольствие. — Блеф с покрытием. Дроздову мы показываем папку и говорим: вот человек, который завтра пойдёт в эфир и в следственный комитет. Захочет ли она идти на самом деле — вопрос десятый. Важно, что может. А поскольку бумаги настоящие, проверять его адвокаты будут долго и обнаружат, что да, в принципе, может. К тому моменту мы своё получим.

— Сложение полномочий и отъезд.

— Тихий, добровольный, по состоянию здоровья. — Он сделал паузу. — Человек с такой папкой над головой подписывает что угодно, лишь бы папка осталась закрытой. Это вам не канистра с бензином. Это куда надёжнее.

Я слушал и думал, что Ройтмана я бы в прошлой жизни переманил за любые деньги. А он бы не пошёл — такие в найм не идут, такие сами выбирают, кого защищать. Редкая, между прочим, порода.

— Да, и ещё, Герман Аркадьевич. — Я вспомнил утренний разговор. — Источник сообщил, что Дроздовым уже занимается некое ведомство. Сверху.

В трубке стало тихо. Потом Ройтман сказал медленно, смакуя:

— Вот как. Значит, мы не одни на охоте. — Пауза. — Это хорошо и плохо одновременно. Хорошо — что не мы одни тянем. Плохо — что нам нельзя путаться у них под ногами. Будем работать тоньше. Спасибо, что сказали.

Положив трубку, я сварил себе кофе — теперь можно, зуб под новой пломбой вёл себя смирно — и сел к окну. И вот тут вспомнил то, чего вспоминать не хотелось.

Серая машина. Толян два дня назад обронил между делом: у бокса крутилась серая легковая, постояла напротив ворот, уехала. Я тогда списал на клиента, который не решился заехать. Сейчас, после Орлова и Дроздова, картинка складывалась иначе. Если Дроздов копает уже под меня лично — а после истории со Светланой он копал бы под кого угодно, лишь бы найти, откуда дует, — то серая у «Диагноста» это не клиент. Это разведка.

— Зараза, — сказал я кофе. — Никакого покоя честному таксисту.

Ну и ладно. Запишу в список и пойду собираться к Лере. Вечер обещал быть интересным по совсем другой причине.

* * *

Про Ингу я знал ровно три вещи. Десять лет рядом с Лерой. Половину контрактов знает лучше самой Леры. Любит красное сухое.

По дороге я заехал в приличный винный на Ворошилова и взял две бутылки — бордо и какое-то итальянское, чтоб был выбор. Продавец пытался втюхать мне что-то «с нотами кожи и табака», я вежливо отказался: человеку, который будет пить клюквенный морс, рассуждать про ноты табака — чистое лицемерие.

К дому Леры подъехал в семь. Ворота уползли в сторону, охранник кивнул из будки. В окнах первого этажа горел тёплый свет, и через лобовое стекло интерфейс поймал янтарь Леры — расслабленный, домашний, с золотыми искрами по краю. Рядом с ним — второй ореол, и вот он меня заставил притормозить машину медленнее обычного.

Поверх обаятельного ровного фона у второго человека дрожала лимонная рябь. Тонкая, аккуратная, заправленная внутрь, как хорошо подшитый подол. Расчёт. На таком расстоянии вкуса я ещё не чувствовал, но рябь читалась чётко, и направлена она была не наружу, в мир вообще, а внутрь дома. На Леру.

Я заглушил мотор и посидел секунду. Вечер знакомства с подругой переставал быть вечером знакомства с подругой. Жаль. Я рассчитывал просто поесть и помолчать.

Дверь открыла Лера — в светлом свитере, волосы распущены, на щеке мука.

— Землевладелец! — Она чмокнула меня в щёку, отобрала пакет с вином. — Заходи, мы тебя ждём. Я пирог чуть не спалила, представляешь, отвлеклась на разговор.

— Спасти удалось?

— Корочку срезала, никто не заметит. — Она потянула меня в холл. — Инга, иди сюда, вот он, мой загадочный человек.

Из гостиной вышла женщина лет сорока. Высокая, тёмное платье сидит идеально, улыбка ровная и тёплая, как подогретое молоко. Красивая, спору нет. Протянула руку — твёрдо, по-деловому.

— Инга. Наконец-то. Лера про вас рассказывает месяц и всё какими-то загадками.

— Геннадий. — Я пожал руку.

И тут интерфейс дотянулся в полную силу.

На языке осел вкус старой меди — холодный, металлический, с кислинкой, как монета, которую долго держали в кулаке. Лимонная рябь поверх обаяния стала видна отчётливо, она шла волнами, и каждая волна, я почти физически это чувствовал, нацеливалась на Леру. Тёплых тонов в сторону подруги не было ни одного. Ни искры. Человек улыбался десять лет подряд по одной причине: рядом с Лерой было что взять.

Я улыбнулся в ответ так же ровно.

— Лера и про вас рассказывала. Говорит, вы её контракты знаете лучше неё.

— Преувеличивает. — Инга засмеялась, и смех был приятный, обкатанный. — Я просто въедливая. Кто-то же должен читать договоры до конца.

— Кто-то должен, — согласился я.

* * *

За стол сели в гостиной. Лера принесла тыквенный пирог со спасённой корочкой, запечённую рыбу, салат. Разлила красное Инге и себе, мне — морс в высокий стакан.

— Гена за рулём, — пояснила она подруге. — И вообще почти не пьёт.

— Совсем? — Инга приподняла бровь. — Редкая порода.

— Язва, — соврал я легко. — Желудок бунтует, проще не связываться.

— Разумно. — Она пригубила вино. — Мой бывший тоже завязал. Правда, по другой причине — печень не выдержала образа жизни.

Лера фыркнула, Инга улыбнулась, и разговор покатился. Лёгкий, светский, ни о чём. Я слушал, ел рыбу — отличную, кстати, Лера готовила вкусно — и держал интерфейс открытым на четверть громкости, чтобы не словить мигрень раньше времени.

Картина рисовалась чистая. Каждый раз, когда Лера говорила про дела — про задержку ткани, про Казахстан, про новую партию, — лимонная рябь у Инги подбиралась, уплотнялась, ловила. А каждый раз, когда Лера говорила про личное — про дом, про меня, про то, как чуть не спалила пирог, — рябь опадала, тускнела. Человеку было неинтересно. Человек ждал цифр.

Я решил проверить. Не сценой, не вопросом в лоб — тонко, на крючок.

— Лер, — сказал я, подкладывая себе салат, — а та задержка по ткани через Казахстан, она ж тебе встала в копеечку? Простой склада, неустойка покупателю.

Лера махнула рукой.

— А, ерунда. Я в контракте неустойку прописала смешную, символическую. Так что копейки.

Это была неправда — Лера сама мне рассказывала месяц назад, что неустойка там приличная, и она из-за неё нервничала. Лера соврала просто чтобы не грузить застолье серьёзными темами. Обычное дело. Человек, который знает её контракты «лучше неё», должен был это пропустить мимо ушей — застольная болтовня, что с неё взять.

Инга не пропустила.

— Символическую? — Она поставила бокал. Рябь у неё дёрнулась, заострилась. — Лер, там же по узбекскому соглашению неустойка к объёму партии привязана. Это не символические деньги при таком тоннаже.

Тишина повисла на секунду. Лера моргнула.

— Я… да, наверное, ты права, я путаю, — сказала она, и я увидел, как у неё в ауре впервые шевельнулась серая ниточка. Не страх ещё. Зацепка.

Я подцепил вилкой рыбу и продолжил спокойно, будто ничего не заметил.

— А поставщик новый, узбекский, — он же через посредника шёл, я верно помню? Лер, ты говорила фамилию посредника, как его? Я забыл…

И вот тут Инга совершила свою единственную, зато крупную ошибку.

— Ну как же, — сказала она с лёгким смешком, — Рахимов же. Ты сама…

Осеклась. Поздно.

Рябь у неё полыхнула — коротко, ярко, как сварка в темноте, — и тут же схлопнулась обратно под обаятельную улыбку. Вкус меди во рту у меня стал гуще, добавилась горечь. Человек понял, что сказал лишнее, и человек испугался. Не Леры. Своей оговорки.

Лера сидела с прямой спиной. Лицо у неё было спокойное, а вот аура — нет. Янтарь схлынул, золотые искры погасли, и по всему ореолу пошёл серый налёт. Не истерика. Холод. До неё доходило — медленно, неотвратимо, как вода в подвал.

— Я тебе фамилию не говорила, Инга, — сказала Лера медленно. — Я её вообще никому не говорила. Посредник всегда был в тени. Мы с Машей только вдвоём её знали, я её даже в переписке не пишу. Откуда?

— Лер, ну ты что. — Инга всплеснула руками, рассмеялась, но смех вышел на полтона выше. — Ты мне год назад обмолвилась, я и запомнила, у меня память хорошая. Что ты как следователь, ей-богу.

— Год назад я с Рахимовым ещё не работала, — тихо сказала Лера.

Тишина стала плотной. Я сидел, ел салат и не лез. Своё дело я сделал — выложил две вилки фактов, человек сам наделся на обе. Дальше была не моя партия. Дальше Лера должна была пройти сама, иначе грош цена моему вмешательству.

* * *

Инга ушла через полчаса.

Ушла красиво — сослалась на раннее утро, на дела, поблагодарила за ужин, чмокнула Леру в щёку, мне пожала руку и сказала, что рада знакомству. Рябь у неё при этом стояла ровной стеной, плотной и собранной. Зверь, который понял, что обложен, и отступает к норе, не показывая спины. На пороге обернулась:

— Лер, ты не накручивай себя, ладно? Устала просто. Созвонимся.

Водитель открыл дверь и она уехала на серебристой иномарке.

Лера закрыла дверь и привалилась к ней спиной. Постояла так, глядя в пол. Потом подняла на меня глаза.

— Что это было, Гена?

— А ты сама как думаешь?

— Я не хочу думать. — Голос у неё дрогнул. — Я хочу, чтобы ты сказал, что я всё придумала. Что она правда запомнила фамилию, которую я где-то случайно сказала.

Я молчал. Врать ей сейчас было бы худшим из всего, что я мог сделать.

— Не придумала, — сказал я тихо.

— Что мне теперь делать?

— Сейчас — ничего. — Я осторожно прижал её к себе. — Сейчас — пирог доесть и спать.

Она всхлипнула и засмеялась одновременно — получилось что-то среднее, мокрое и живое.

— Дурак ты, Гена.

— Есть такое, — согласился я. — Но дурак внимательный. Пойдём, пирог стынет.

Мы поднялись с пола. В гостиной на столе стоял недопитый бокал Инги — она к нему почти не притронулась, ей было не до вина, ей было до цифр. Лера посмотрела на бокал, взяла его и вылила в раковину, не говоря ни слова.

Это сказало больше любых слов. Я промолчал и пошёл резать пирог.

За окном уже стемнело. Где-то в Серпухове под фонарём стояла белая «Веста», у бокса крутилась серая легковая, в Подольске сидел человек, которого мне нельзя обгонять на охоте, а в стеклянной башне в Москве паниковал Артур и уставал его безопасник. Дел была полная голова. Но всё это могло подождать до завтра.

Сегодня надо было доесть пирог с женщиной, которой только что вынули нож из спины. И, что характерно, нож вынул я. Хоть какая-то польза от прибора в голове, кроме мигреней.

— Корочку я срезала, между прочим, — сказала Лера, ставя передо мной тарелку. — Так что не придерёшься.

— Я и не собирался, — сказал я. — Я добрый сегодня.

Она почти улыбнулась.