Глава 17

Из офиса на Тверской я выехал в начале третьего.

Перед отъездом мы с Ройтманом и Еленой посидели на кухоньке — короткий совет на троих, без протокола. Вопрос стоял один: где семье жить дальше. Комнаты в офисе годились на пару ночей, но с детьми в них долго не просидишь. Дочке нужно хоть какое-то подобие нормального дня, сыну — угол, где можно закрыть дверь и переварить всё, что на него свалилось.

— Сегодня-завтра решу, — сказал Ройтман. — Либо гостиница с длительным проживанием, либо квартира через проверенных людей. Оформление в любом случае пройдёт мимо вашей фамилии, Елена. Найти вас можно будет разве что случайно, а случайностей я в своей практике не встречал уже лет двадцать.

— Я заметила. — Елена слабо улыбнулась. — У вас, по-моему, и случайности проходят по описи.

— Со школой для дочери тоже что-нибудь придумаем, — добавил Ройтман, делая пометку в ежедневнике. — Пара недель дистанционно, справка найдётся. Ребёнку сейчас полезнее выспаться, чем ходить строем.

Елена кивала и записывала за ним в блокнотик — то ли учительская, то ли секретарская привычка, я так и не спросил, кем она работала до замужества. Ровное серебро без ржавых прожилок держалось в её ауре со вчерашнего дня. Ночная чёрная кайма ушла насовсем, и на языке у меня рядом с ней больше не вязло металлом. Дочка за столом в приемной рисовала фломастерами — судя по ушам, кота, судя по габаритам, откормленного на убой. Сын сидел рядом с телефоном, но я видел, что он слушает взрослых. За сутки пацан выучился слушать всё, что произносится в его радиусе. Полезный навык, жаль только, что добыт паршивой ценой.

Телефон дзынькнул, когда я уже надевал куртку. Госуслуги: «Ваш заграничный паспорт готов к выдаче». Приёмные часы — до восемнадцати ноль-ноль.

Я посмотрел на уведомление и хмыкнул. Первый заграничный паспорт Геннадия Дмитриевича Петрова, тридцати семи лет от роду. У Макса Викторова штампы в паспорте заканчивались быстрее, чем страницы, а Гена вот дожил до первой в жизни бордовой книжицы. Ну что ж, поедем получать. Заодно и обстановку в городе проверим.

Знал бы я, насколько в точку окажется эта мысль.

Елена вышла проводить меня к лифту.

— Гена. — Она помялась. — Я вчера так и не сказала по-человечески…

— И не надо. — Я нажал кнопку вызова. — Скажете потом. Когда всё закончится и можно будет разговаривать не шёпотом.

— Договорились. — Она попыталась улыбнуться, и у неё почти получилось.

* * *

М2 после обеда шла свободно. Подольск остался позади, потянулись поля с серыми апрельскими перелесками. Я прикидывал, успею ли после миграционного отдела заскочить в «Диагност», когда зазвонил телефон.

Панкратов.

— Ген. Ты сейчас где? — Голос у него был тихий и какой-то казённый.

— По М2 качусь, к Чехову подъезжаю. А что?

— А то. — Он помолчал, на фоне хлопнула дверь, зашуршали шаги. Вышел из кабинета, понял я. — Не знаю, что ты там опять накуролесил, но по городу на тебя ориентировка. Устная, по сменам передали. Ты и твоя белая «Киа». Остановить под любым предлогом и задержать до выяснения.

— До выяснения чего?

— Вот и я спросил. Никто не уточняет. «До выяснения» — и всё, дальше не вашего ума дело. — Он выдохнул в трубку. — Официальной бумаги нет, в сводках пусто. Чисто голосом, от кого-то сверху. Понимаешь, чем пахнет?

Чем пахнет, я понимал. Официальная бумага оставляет след, за неё потом отвечать. А устная команда — инструмент безотказный: остановили за «непристёгнутый ремень», продержали три часа в отделе, извинились, отпустили. И попробуй потом что-нибудь докажи.

— Понял тебя, Серёг. Спасибо. Выручил, честно.

— Я тебе не звонил, — буркнул он.

— Само собой. Ты мне вообще никогда не звонишь, я уже обижаться начал.

Он фыркнул и отключился.

Я положил телефон на пассажирское сиденье и какое-то время просто ехал, переваривая. Серёга ведь рисковал этим звонком, и рисковал не абстрактно. Начальство уже раз намекало ему насчёт моих дел, он сам говорил, что уходит в отпуск от моих приключений. И всё равно вышел из кабинета в коридор и набрал. Одноклассник Гены, с которым сам Гена, кажется, и дружил-то по инерции. Таких долгов я не забывал даже в прошлой жизни, а в этой — тем более.

Я перестроился в правый ряд и сбросил до девяноста, чтобы думалось ровнее. Авторство угадывалось с одной ноты — Дроздов, чтоб его. Утром он орал мне в трубку про «сгноят» и «землю жрать будешь», а к обеду, видимо, добрался до записной книжки. Ручные погоны у него в городе остались — истории с Зитнером мне хватило, чтобы в этом убедиться. Правда, в прошлый раз меня вытащила серая «Шкода» с двумя внимательными людьми внутри. Рассчитывать, что она снова материализуется в нужном дворе в нужную минуту, было бы наивно даже для очень везучего человека. А везучим я себя в последние сутки как-то не ощущал.

Развернуться? Паспорт ждёт до шести. Завтра ориентировка никуда не денется, послезавтра тоже, а билеты на майские таяли с каждым днём. И потом, было в этом что-то унизительное — объезжать десятой дорогой город, в котором у меня дом и сервис.

Ладно. Ориентировка выписана на Петрова и на белую «Киа». Значит, в город поедет кто-нибудь другой и на чём-нибудь другом.

В Чехове я свернул к торговому центру и загнал «Киа» на общую парковку, в середину ряда, между минивэном и заляпанным пикапом. Открыл приложение каршеринга. Ближайшая машина обнаружилась в восьми минутах пешком — серый «Рио» с помятым задним крылом. Через десять минут я уже сидел в чужом салоне с картонной ёлочкой на зеркале и следами чьих-то сладких духов. Подогнал кресло, поправил зеркала, завёл. Мотор у «Рио» оказался жизнерадостнее внешнего вида — тянул честно, без одышки. Я мысленно поставил галочку: каршеринг выручает меня уже который раз, надо бы им букет прислать.

Секретный агент на мятом «Рио» с ёлочкой. Джеймс Бонд смотрел на меня откуда-то сверху и тихо плакал.

* * *

Серпухов встретил меня на въезде сине-белой машиной у поста.

Экипаж стоял грамотно — на сужении, где поток сам собой сползает к обочине. Инспектор в жилете скучал у капота и лениво провожал взглядом машины. Я шёл ровно под шестьдесят, смотрел строго перед собой и чувствовал, как между лопатками набухает мокрое пятно. Интерфейс до поста не дотягивался — дистанция, скорость, стекло. Оставалось полагаться на серую морду «Рио» и на то, что к устной ориентировке не прилагается моя фотография крупным планом.

Жезл не шелохнулся. Пост уплыл в зеркало, и я поймал себя на том, что последние метров двести не дышал. Выдохнул, разжал пальцы на руле. Костяшки побледнели — ну и пусть, имеют право.

Дальше было ещё дважды. Экипаж у моста — его я увидел поздно, на перестроении, и сердце успело провалиться куда-то в район ремня безопасности. Потом патрульная машина во дворах, почти у самого миграционного отдела, припаркованная мордой к дороге. Каждый раз тело реагировало раньше головы: челюсть сжималась, ладони липли к рулю, спина каменела, нога сама сбрасывала газ до образцово-показательного. Голова догоняла с опозданием и бормотала своё: ты на каршеринге, тебя тут нет, езжай спокойно. Тело не верило. У тела Гены с погонами были свои давние счёты, и я его прекрасно понимал.

Город при этом жил обычной жизнью — бабки у «Пятёрочки», пацаны с самокатами, у ларька мужик ругался в телефон. Все они ехали и шли по своим делам, и один я полз среди них, как контрабандист через таможню. В уже родном городе, между прочим. Смешного в этом было мало, но я всё равно усмехнулся: дожил, Геннадий Дмитриевич. За паспортом — огородами.

В отделе миграции оказалось на удивление безлюдно. Передо мной — бабуля с внуком-подростком да командированного вида мужичок с папочкой. Бабуля вполголоса выговаривала внуку, что фотографироваться надо было в рубашке, «как человек», а внук бубнил, что в Турции его рубашка никого не волнует. Мужичок листал свою папочку и вздыхал. Обычная тихая очередь, ни одной ауры темнее серенькой скуки, и после дороги с постами эта скука была мне как бальзам. Окошко работало неспешно, женщина за стеклом сверяла бумаги с монитором и никуда не торопилась. Когда подошла моя очередь, она глянула в мой внутренний паспорт, потом на меня, забрала фоторгафии, пощёлкала клавиатурой и через десять минут выложила в лоток бордовую книжицу.

— Проверьте данные и распишитесь вот здесь.

Я проверил. Петров Геннадий Дмитриевич, всё на месте. На фото Гена вышел неожиданно прилично, без обычной паспортной каторги во взгляде. Я расписался, убрал документ во внутренний карман и вышел на улицу с дурацким тёплым чувством под рёбрами. Тридцать семь лет мужику, первый загран. Распирало меня так, будто я его лично выгрыз у государства.

От машины набрал Толяна.

— Шеф! — На фоне звякало железо и бубнил чей-то голос. — О, а мы тебя потеряли. Ты как?

— Живой. У вас чего?

— Да всё ровно. «Щит» катается каждые полчаса, как штык, я ихнего водителя уже в лицо выучил, машу ему. Серой машины не видать — ни вчера, ни сегодня. Записей на завтра четыре, одна с твоей диагностикой, мужик тебя ждёт. Я сказал — будет Толян, он ещё лучше.

— Скромный ты наш.

— А то. — Он хохотнул и тут же посерьёзнел: — Сам-то когда появишься?

— Я пока на удалёнке, Толь. Дня два-три. Разруливайте без меня, справишься.

Пауза на том конце вышла короткая, но выразительная. Толян всё понял правильно — и про удалёнку, и про то, о чём я не сказал.

— Понял, — хмыкнул он. — Ну, шеф, ты давай там… береги себя, что ли. Знаю я твою удалёнку.

— Взаимно. Монтировку не трогай.

— Да иди ты знаешь куда, — заржал он и отключился.

* * *

Я сидел в «Рио» на парковке и решал задачку по логистике собственной жизни.

Домой было нельзя, это понятно. Квартира на Ворошилова наверняка шла в ориентировке первым адресом, к гадалке не ходи. Нарисуется у подъезда очередной Зитнер с чем-нибудь интересным под сиденьем — и вся моя стройная биография поедет по швам. На захаровских надежда слабая: они мне ангелы-хранители по совместительству, а основная работа у них совсем другая.

Оставалась Лера.

И вот тут я забуксовал. Ориентировка серпуховская, устная, до Москвы ей как до Луны — это раз. Посёлок у Леры охраняемый, ворота с камерами, плюс Володя со своими людьми — это два. И всё равно внутри скреблось: а не тащу ли я к ней хвост? Не подставляю ли?

Аналитик разложил по полочкам. Слежки за мной сейчас нет — люди Ивана переброшены на пожары Каспаряна, им не до таксиста. Устная команда работает только там, где у Дроздова руки, а в Москве рук у него отродясь не водилось. Риск для Леры — около нуля.

Тело сказало проще: я по ней соскучился. Вот просто, без раскладов.

Смешно, если вдуматься. Человек, который в прошлой жизни просчитывал сделки на три хода вперёд, десять минут сидел на парковке и уговаривал сам себя поехать к собственной женщине. Аналитика — штука полезная, но иногда она просто мешает жить.

Я набрал номер.

— Гена. — Она взяла на втором гудке, и по голосу было слышно, что улыбается. — Ты куда пропал?

— Дела бумажные. Лер, я к тебе через пару часов заскочу, ты в офисе?

— В офисе, где ж мне быть. — Секундная пауза. — О, слушай, а я как раз думала через пару часов закругляться. Может, сразу ко мне?

Надежда в её голосе была такая, что и интерфейса не требовалось. Соскучилась. И меня, честно говоря, к ней тянуло, как к печке с мороза — сутки с депутатами, травмпунктами, ориентировками и постами этому очень способствовали.

— Давай так: я подъеду к офису, а уже от офиса — к тебе.

— Снова в шпионов играешь?

— Типа того.

— Ладно, шпион. — Она усмехнулась. — Жду.

Обратно прошло тише — на выезде из города посты смотрели встречный поток, до моего «Рио» никому дела не было. В Чехове я завершил аренду, пересел в родную «Киа» и вырулил на М2 в сторону Москвы. Долетел быстро, час пик ещё только собирался с силами. В переулке недалеко от Большой Полянки нашлась платная стоянка. Я оплатил сутки вперёд и пошёл пешком — апрельская Москва к вечеру подсохла, идти было приятно. По дороге я поймал себя на странном ощущении: по этим переулкам Макс Викторов когда-то ездил с водителем и охраной, глядя на пешеходов сквозь тонировку. Теперь я сам шагал по тротуару и меняться обратно желания не возникало. Психиатр бы, наверное, нашёл в этом что-нибудь интересное. Я находил только облегчение.

Лера стояла у своего кроссовера на парковке перед офисом. Пальто нараспашку, ключи крутились на пальце. Она увидела меня, и интерфейс накатил тёплой волной раньше любых слов. Плотный чистый янтарь с золотистой искрой по краю, на языке — карамель. Радость, и радость эта предназначалась мне.

— Так. — Она оглядела меня с ног до головы. — Хочешь сказать, сегодня я — твой водитель?

— По всей видимости, да. — Я улыбнулся и открыл пассажирскую дверь. — Учти: чаевых не обещаю, зато буду показывать дорогу и критиковать манеру вождения.

— Рискни.

Она села за руль, я устроился рядом. Отъехали от офиса, влились в поток, и в зеркале заднего вида почти сразу пристроилась знакомая «Камри». Володя. Ну и хорошо, с ним оно как-то спокойнее.

Я откинулся в кресле и наблюдал за Лерой. Вела она собранно и уверенно: перестраивалась плавно, дистанцию держала честную. Зеркала проверяла коротким движением глаз, без суеты, а руки на руле лежали правильно — как учат в автошколах и как потом никто не ездит. Пассажиром я, к слову, оказался неожиданно паршивым: правая нога дважды дёрнулась к несуществующей педали, и оба раза зря — Лера тормозила раньше и мягче, чем успевал напрячься мой внутренний таксист. Двадцать лет за баранкой у этого тела, поди теперь отключи.

В замкнутом салоне её янтарь набрал глубину и стоял ровно, без единого скачка, тёплой карамелью оседая у меня на языке. Было во всём этом что-то отдельно красивое. Женщина, которая двадцать лет всё в своей жизни делает сама, и делает хорошо.

Это даже как-то…

Мысль я не додумал. На светофоре наклонился и поцеловал её — в уголок губ, аккуратно. Она повернулась и ответила по-настоящему, так, что сзади нам почти сразу посигналили: зелёный, граждане, зелёный.

— Так, не отвлекай водителя, — строго сказала Лера, трогаясь.

Янтарь при этом полыхнул золотом до самых краёв, и строгость я оценил по достоинству.

* * *

Шлагбаум посёлка закрылся за нами, потом ворота её двора, и «Камри» Володи осталась где-то во внешнем мире, вместе с ориентировками и прочей фауной.

В доме я собирался для начала сказать что-нибудь умное и, может, даже помочь с ужином. Ничего из этого не вышло. Едва хлопнула входная дверь, я развернул Леру к себе — и по тому, как она вцепилась в мою куртку, стало ясно, что речей от меня сегодня никто и не ждал. Куртка осталась в прихожей. До спальни мы добирались долго и бестолково, как будто нам обоим было по двадцать и родители уехали на дачу.

Хорошо, что повар у неё по вечерам не дежурит.

Через час Лера лежала у меня на груди и водила пальцем по моей ключице, вычерчивая какие-то свои узоры. За окном стемнело, в спальне мы так и не включили свет, и от этого полумрака всё казалось проще и правильнее. Интерфейс молчал — рядом с ней, вот такой, мне давно уже не требовалось ничего считывать. Я гладил её по спине и чувствовал себя человеком, у которого в жизни всё получилось. Ощущение, прямо скажем, редкое для мужика, на которого с утра объявили охоту по целому городу.

— Всегда бы так с работы возвращаться, — сказала она слегка мечтательно.

— Могу оформить абонемент.

— Болтун. — Она ткнула меня пальцем в бок и села. — Всё, подъём. Я есть хочу, между прочим. У меня обед был в час дня, и тот деловой.

В душ пошли вместе, и я, признаться, рассчитывал на развитие сюжета. Сюжет не развился: Лера деловито отобрала у меня лейку, вымыла голову и выставила меня к полотенцам.

— Видишь, — сказала она с явным удовольствием, — не каждый душ заканчивается постелью. Учись управлять ожиданиями.

— А ты вообще готова ко второму раунду?

Она обернулась в дверях и улыбнулась так хитро, что ответа уже не требовалось.

— Пошли ужин готовить, спортсмен.

Ужин сообразили из того, что нашлось: я резал овощи и говядину, Лера командовала сковородками и параллельно рассказывала про свой день. Отгрузка в Ташкент задерживалась на неделю, кто-то новенький появился в юротделе и пока путался в бумагах, но старался.

Я подкинул лук на сковородку и подумал, что резать овощи в её кухне под её рабочие новости мне почему-то приятнее, чем весь мой прошлый Мишлен вместе взятый.

* * *

После ужина перебрались в гостиную. Разжигая камин, сказал:

— Возьми ноут.

Лера принесла ноутбук и я устроил его на коленях.

— Ну что, — сказал я. — Паспорт у меня в кармане. Можно выкупать.

— Покажи.

Она требовательно протянула руку, полистала бордовую книжицу и хмыкнула:

— Надо же, фото приличное. У меня в загране всегда лицо, как будто меня взяли при попытке пересечь границу в багажнике.

Мы ещё раз открыли страницу виллы и пробежались по отзывам — на всякий случай, вдруг за неделю там что-то рухнуло. Отзывы стояли на месте: бассейн хвалили, море в ста метрах подтверждали, из минусов честно писали про комаров на закате и соседского петуха, начинающего смену в пять утра. Петух нас с Лерой не испугал.

— Берём, — сказала она, положив подбородок мне на плечо.

Я выкупил бронь. Восемь ночей — больше вилла не давала, сразу после нас заезжали следующие постояльцы. Хотелось десять, но восемь ночей у моря против нуля ночей у моря — арифметика несложная. Полетим на майские: у Леры там окно между отгрузками, у меня… ну, скажем так, у меня там окно между всем.

— Восемь ночей, — повторила Лера, будто пробуя цифру на вкус. — Знаешь, я последний раз была в отпуске, когда ещё была замужем. И тот отпуск состоял из его и моих звонков по работе. Мы с ним, кажется, ни разу вместе до пляжа не дошли.

— Значит, введём правило. Телефоны утром на час, вечером на час. Остальное время они лежат в сейфе и думают о своём поведении.

— А если у тебя на сервисе чего случится? — Она осеклась и прикусила губу. — Ну мало ли.

— Да ладно тебе. — Я усмехнулся. — Сервис у меня теперь под камерами, под ЧОПом и под Толяном. Из этих троих самый страшный — Толян.

С билетами на майские пришлось повозиться. Даты у половины страны совпали, стыковки предлагались одна другой веселее — то сорок минут на пересадку бегом через весь терминал, то восемнадцать часов в аэропорту, где из развлечений автомат с кофе. Мы минут двадцать гоняли фильтры туда-сюда, Лера успела обозвать один лоукостер «летающей маршруткой», и в итоге нашёлся человеческий вариант у приличной авиакомпании. Я не раздумывая ткнул в бизнес-класс.

— Гена. — Лера подняла бровь. — Это дорого.

— Это девять часов только до пересадки, — сказал я. — Девять часов коленками в чужую спинку — удовольствие на любителя. Считай, что я жадный до комфорта.

— Интересный у меня таксист, — задумчиво сказала она, глядя, как я оплачиваю. — Ладно. Тогда экскурсии с меня.

Билеты упали на почту, и деловая часть вечера на этом закончилась. Лера подобрала под себя ноги, устроилась у меня под боком с бокалом, и какое-то время мы просто смотрели на огонь. Потом она повернула голову.

— Так что там у тебя за шпионские игры? — спросила она. — Только не говори «потом расскажу». Потом — это сейчас.

Я отпил вина и рассказал. Вкратце, без лишних имён и без подробностей, от которых спокойнее не становится. Помнишь депутата, который сжёг мой первый сервис? Так вот, у депутата есть жена и двое детей. Вчера ночью он, пьяный, устроил дома такое, что жена заперла его в туалете и позвонила мне — больше ей звонить было некому. Я вывез её с детьми ночью в Москву, к Ройтману. Утром были травмпункт и заявление. Теперь будут развод и раздел, и от депутата, по всем прикидкам, останется примерно половина.

Про ориентировку я промолчал. Этот пункт программы ей знать было незачем — по крайней мере, сегодня. Она и так однажды сказала мне «во что ты меня втянул», и второй раз слышать эту фразу мне не хотелось.

Лера слушала молча, глядя в камин. Потом повернулась и несколько минут просто смотрела на меня — изучающе, как на переговорах, где цифры сходятся, но что-то всё равно не даёт покоя. В ауре её медленно перетекало: янтарь, поверх него лёгкая сизая рябь, а на дне — тонкая тёплая зелень.

— Знаешь, — сказала она наконец, — если бы я тебя не знала, я бы, наверное, приревновала к этой твоей Елене.

— Она не моя.

— Среди ночи звонит женщина — и ты срываешься, везёшь её через пол-области, будишь адвокатов, всё устраиваешь… — Мою реплику она пропустила мимо ушей, как будто её и не было. — Но то, что ты ей помог, — это хороший поступок, Ген. Правда. Ты молодец.

Она сказала это просто, без торжественности, и от этого простого «ты молодец» мне стало теплее, чем от камина. В прошлой жизни меня хвалили люди, чьи подписи стояли под миллиардными контрактами, и я не помню, чтобы от их похвалы во мне хоть раз что-то щёлкнуло. А тут щёлкнуло.

Дрова потрескивали. Лера пригрелась у меня под боком, дыхание её постепенно выравнивалось, и я сидел тихо, боясь спугнуть. Где-то в Серпухове по сменам гуляла устная ориентировка на белую «Киа», Дроздов пил рассол и названивал своему адвокату за пятьдесят тысяч в час, Ройтман подбирал квартиру для его жены. Елена с детьми засыпала в чужих комнатах на Тверской, и я надеялся, что сегодня им приснится что-нибудь получше вчерашнего. Всё это никуда не делось и терпеливо ждало меня завтра.

А сегодня у меня были паспорт в кармане и билеты на майские. И женщина, уснувшая у меня на плече раньше, чем я успел сказать ей что-нибудь умное.

Умное подождёт до отпуска.