Глава 22

После дня рождения время сменило походку. До самолёта оставалось четыре дня, и каждый из них норовил вместить в себя двое суток. Утром я принимал сводку от Толяна, днём мотался по делам, таксовал, к вечеру возвращался в посёлок, где меня ждали ужин, Лера и чемодан, живший теперь посреди спальни на правах мебели.

В пятницу Толян позвонил раньше обычного.

— Шеф, у меня тут делегация. — На фоне гудел компрессор и переговаривались голоса. — Гриша с Саней бокс посмотрели, всё посчитали. Готов слушать или перезвонить?

— Готов. Давай на громкую.

Зашуршало, звук раздался вширь, и в трубке возник новый голос, басовитый и обстоятельный:

— Геннадий? Григорий. Мы с напарником по вашему первому боксу прошлись. Помещение годное: высота позволяет, пол ровный, ворота широкие. Из крупного нужен стапель, можно взять восстановленный, я знаю где. Споттер, сварочный полуавтомат, набор для правки и стойки под инструмент — это уже мелочь по деньгам. Ручной инструмент у нас свой, годами собранный. Покрасочную камеру сразу не потянуть, скажу честно.

— И не надо сразу, — сказал я. — Камера пойдёт вторым этапом. Начнём с рихтовки и подготовки, покраску организуем чуть попозже, когда большой ангар поставим. Клиенту важно одно: чтобы машину не гоняли по трём адресам, и этот вопрос мы ему закроем. По цифрам что выходит?

Гриша назвал сумму. Я прикинул: месячная выручка двух подъёмников. За полный цикл работ с жестью — смешные деньги.

— Теперь по условиям. Оформление белое с первого дня. Оклад плюс процент с заказ-наряда. Цифры Анатолий вам озвучил?

— Озвучил. — Гриша помолчал. — Геннадий, я вам так скажу. Мы у чеховского хозяина восемь лет отработали. За восемь лет он нам чайник в бытовку не купил, зато аренду поднимал шесть раз. Если у вас всё так, как Толя рассказывает, мы хоть завтра готовы.

— Завтра не надо. Отработайте у него по-человечески положенные две недели и хвостов не оставляйте. Нам с вами долго работать, начинать со скандала — плохая примета.

— Это по-нашему, — одобрил бас.

Толян снял громкую связь и забрал трубку себе:

— Ну, слышал сам. Мужики — золото, я таких в Чехове больше не встречал. Списки скинул тебе на почту, по мойке отдельным файлом: аппараты, пылесос, химия и вывеска, ее потом с твоей Олей обсудить. Там по бюджету вообще слёзы.

— Видел. Согласовываю, заказывай. — Я посмотрел на календарь в телефоне. — Толь, и последнее. Меня десять дней не будет в стране. Связь только через мессенджер и почту, и та с разницей во времени в пять часов. Поэтому командуй. Как эту неделю, только смелее.

— Понял. — Он посопел в трубку. — Отдыхай спокойно, шеф. Развалить дело за две недели я не успею, а вот мойку запустить постараюсь.

Я отключился и посидел, глядя в стол. Вот это и называлось дать добро: кузовной цех и мойка за одно утро перестали быть разговорами и превратились в списки с ценами и сроками. Аналитик внутри поставил галочки в двух графах и тут же потребовал третью, юридическую.

Ройтману я позвонил через час.

— Геннадий! Чем порадуете на этот раз?

— Отпуском, Герман Аркадьевич. Своим. Но сначала по делу: как там гаражи?

— Документы готовы, как и обещал. Договоры, оформление ваших жестянщиков, коды деятельности внесены. Заезжайте подписывать хоть завтра.

— Завтра до обеда и заеду. И просьба на две недели вперёд. Я улетаю далеко, связь без гарантий. Все текущие вопросы по «Диагносту» — держите, пожалуйста, связь с Анатолием напрямую. Он в курсе и ждёт. Если что-то потребует решения на месте, звоните ему и действуйте по обстановке. Доверенность на вас оформлена ещё с зимы.

— Помню. Сам же её и составлял. — Ройтман хмыкнул. — Итак, вы оставляете мне вместо клиента главного механика. Скажите хотя бы, что он расширяется медленнее вас, иначе я эти две недели не переживу.

— Он расширяется строго в пределах моих гаражей.

— Утешили. — В трубке шевельнулись бумаги, и голос стал более серьёзным. — По остальным вашим делам новостей нет, и это хорошие новости. Известная вам дама держит паузу и на резкие шаги пока не решилась. Её супруг дозревает — медленно, со скрипом, зато в нужную сторону. Летите спокойно, Геннадий. Юриспруденция любит отдохнувших клиентов: они реже подписывают глупости.

Оставался двор на Ворошилова. Ехать туда я не стал — серого седана никто не отменял, — зато позвонил Виталику. Тот выслушал вводную и принял пост по всей форме: Барону — кормёжка и компания, Тамаре Ильиничне — поклон и коробка конфет, переданная через него ещё на неделе. Про пса Виталик обещал докладывать голосовыми.

— Хоть каждый день, мне не трудно, — сказал он. — Псина эпохальная, мне он нравится. Хорошего отдыха тебе, Гена.

С таким тылом улетать было можно.

Вечером я позвонил в Дубки. Бабушка сняла трубку после второго гудка — она теперь держала телефон в кармане кофты, как заправский диспетчер.

— Генаша! А я как чувствовала. Мы тут с Алисой твою погоду смотрели. Она говорит, на островах твоих дожди возможны, кратковременные. Ты плащик взял?

— Лера взяла. Она взяла всё, ба. Если на острове случится дефицит, мы откроем торговлю.

— Вот и правильно, хозяйственная она у тебя. — В трубке скрипнула качалка, и я услышал этот скрип так ясно, как будто сидел рядом на деревяной лавке. — Ты, Гена, вот что. Ты там отдыхай по-настоящему, по-людски. Знаю я, как ты умеешь: с телефоном под подушкой. Море, говорят, любую хворь из человека вытягивает, если ему не мешать.

— Постараюсь не мешать.

— И Валерию свою не заставляй за тебя волноваться. Женщина в отпуске должна волноваться об одном: не сгорели ли у неё плечи. Всё остальное — забота мужика, только показывать её не надо.

— Бабуль, ты когда успела стать специалистом по курортам?

— А я, может, всю жизнь им была, только случая не выпадало. — Она посмеялась своим сухоньким смешком и вдруг посерьёзнела. — Езжай с богом, Геночка. Мы с Алисой тут покараулим. Она у меня знаешь какая сторожевая? Вчера частушки мне пела, а позавчера рассказала, отчего у соседки помидоры вянут.

— И отчего же?

— От жадности. Поливать надо, а у неё вода по счётчику. Это уже я сама добавила, Алиса до такого пока не додумалась.

Я отложил телефон с улыбкой, которая держалась на лице ещё минут пять. В Дубках всё стояло на своих местах: качалка скрипела, Алиса несла службу, помидоры вяли по объяснимым причинам. Можно было лететь.

* * *

Накануне вылета состоялось генеральное взвешивание. Лера принесла из кладовки рыбацкий безмен, зацепила крюком ручку чемодана и кивнула мне: поднимай.

— Тридцать два девятьсот, — огласил я, удерживая серебристый сундук на весу. — Лимит в бизнесе — тридцать на один чемодан.

— Безмен врёт.

— Безмен рыбацкий. Эти приборы если и врут, то в меньшую сторону, иначе их топят вместе с лодкой.

Лера села перед чемоданом на пол и открыла крышку с решимостью полевого хирурга. Два чемодана и она и я решительно брать не хотели. Поэтому, дальше начались переговоры, за которыми я следил с чистым наслаждением. Фен был извлечён, осмотрен и приговорён — «на вилле наверняка есть». Второе вечернее платье получило помилование в последний момент и переехало в мою ручную кладь. Туда же отправились аптечка, косметичка и мешок с обувью «на камни».

— У тебя в рюкзаке всё равно воздух и две футболки, — объяснила Лера, утрамбовывая. — Это называется оптимизация загрузки. Мы так фуры комплектуем.

— Меня сейчас комплектуют как фуру, я правильно понимаю?

— Ты идёшь лёгким догрузом. — Она встала, отряхнула колени и махнула мне: вешай. Безмен показал двадцать восемь восемьсот. — Видишь? И ничего не пришлось выбрасывать.

— Кроме моего рюкзака. Он теперь весит больше твоего чемодана.

— Зато у тебя спина сильная, я проверяла. — Она поцеловала меня в щёку и ушла еще раз перебрать косметичку.

Ночью, когда дом затих, я сделал последний обход по своему списку. Конверт с документами: паспорта, распечатки броней, страховки и запас наличных долларов. Телефон Толяна — в быстром наборе, телефон Ройтмана — там же. Билеты стояли в приложении ровными квадратиками: Москва — Дубай, Дубай — Манила, утренний перескок на Палаван местными авиалиниями.

Было в программе и ещё одно дело, которое ни в какой конверт не влезало. Несколько недель назад я начал разговор с людьми, которых на профильных форумах уважительно звали помогаторами. К вечеру накануне вылета разговор дошёл до конкретики: город, примерные дни, порядок сумм. Подробности знали двое — я и человек на другом конце переписки, подписывавшийся одной буквой K. Так этому и полагалось оставаться до самой Манилы.

Я закрыл ноутбук, посмотрел на спящий дом и пошёл наверх. Завтра начинался отпуск. Почти весь его маршрут был напечатан в бронях, и только один пункт существовал исключительно у меня в голове.

* * *

Такси пришло к шести утра, минута в минуту. Лера спустилась с крыльца в дорожном комбинезоне и с подушкой для шеи на локте, обернулась на дом и вздохнула коротко, по-хозяйски: всё ли выключила. Я загрузил чемодан в багажник, отметив про себя, что водитель за погрузкой наблюдал из салона. Явно безразличен к звездочкам в отзывах его агрегатора.

Водитель вообще попался молчаливый, из ранних, и всю дорогу до Шереметьево я боролся с профессиональной деформацией: перестраивался он поздно, тормозил рано, а печку выкрутил так, что Лера сняла куртку ещё на выезде из посёлка. На Симферопольке он влез в левый ряд за фурой и ехал там принципиально, копя за собой хвост. Я смотрел в окно и молчал героически. Лера, знавшая эту мою мимику наизусть, наклонилась к уху:

— Только не учи его жить. Он нас везёт в отпуск. Он хороший.

Чаевые я ему в итоге оставил. Цеховая солидарность выше придирок, да и хвост за нами рассосался без жертв.

Аэропорт встретил нас утренним столпотворением. Лера в очереди на регистрацию держала меня под руку и вибрировала от нетерпения, как струна. Интерфейсу даже напрягаться не приходилось: янтарь вокруг неё с утра стоял высоким золотым столбом, и пузырьки в нём шли уже сплошной дорожкой, как в откупоренном шампанском.

Чемодан лёг на ленту. Табло весов мигнуло и показало двадцать восемь девятьсот.

— Ага! — сказала Лера весам, мне и всей очереди сразу.

На досмотре праздник дал первую трещину. В недрах Лериного несессера инспектор обнаружил маникюрные ножницы и с казённым сочувствием сообщил, что дальше они не полетят.

— Им восемь лет, — сказала Лера. — Они со мной пол-Европы облетели.

— Значит, налетались, — философски ответил инспектор.

Ножницы ушли в прозрачный контейнер, к чужим штопорам и большим зажигалкам, как в братскую могилу. Лера проводила их скорбным взглядом и держала траур до самого дьюти-фри, где горе лечится быстрее всего.

Мне тем временем предстоял паспортный контроль, и вот к нему я подходил собранным. Устная ориентировка — вещь неофициальная, в базы погранслужбы ей дороги нет. Так говорила логика. Практика в лице девушки в стеклянной будке листала мой паспорт долго, на мой взгляд — втрое дольше нужного. Аналитик считал секунды и прикидывал варианты, один скучнее другого. На двадцать третьей секунде штамп ударил о страницу, и паспорт вернулся ко мне в окошко.

— Приятного полёта.

— Спасибо, — сказал я ей от всей души, чего девушка, конечно, оценить не могла.

Лера обнаружилась у парфюмерных стеллажей с тремя бумажными полосками в руке и четвёртой в зубах. К гейту она пришла с фирменным пакетом, новыми солнечными очками и полностью восстановленным душевным равновесием.

Зал ожидания гудел вполголоса. Я сидел и от нечего делать читал его Интерфейсом, как утреннюю газету. Пёстрый муравейник: у окна серо пульсировал немолодой мужчина, боявшийся летать и скрывавший это от жены; двое студентов светились дорожным азартом; ребёнок у гейта горел таким апельсиновым восторгом, что хоть подзаряжайся. Полгода назад я читал этим зрением угрозы. Сейчас — предвкушение чужих отпусков. Прогресс был налицо.

Объявили посадку, и Лера сжала мой локоть двумя руками.

— Всё, — сказала она. — Теперь точно летим. До последнего не верила, что работа отпустит.

* * *

Первый борт шёл до Дубая пять часов, стюардесса заглянула в наши посадочные и повела нас налево — туда, где кресла стоят широкие, как домашние. Мы уселись в комфортные места бизнес класса, Лера вытянула ноги во всю длину и застонала от удовольствия.

Кресло и вправду оказалось отдельной страной: ниши, кнопки, собственная лампа и спинка, уезжающая в полноценную кровать. Перед взлётом принесли шампанское и горячие полотенца.

Взлет и пару часов полета мы проболтали ни о чем и обо всем, а потом принесли обед на белой скатерти, и Лера исследовала его по всей методике санитарного инспектора. Придраться не вышло ни к чему, о чём она сообщила мне с ноткой растерянности: рыба таяла, соус был честный, зелень хрустела, а десерт хотелось украсть в дорогу. Претензия нашлась одна — хлебная булочка, тёплая до неприличия.

Про себя я улыбался всему этому дольше, чем показывал. Максим Викторов последние пятнадцать лет не летал ничем, кроме собственного борта, где имелись спальня, душ и повар, — и не запомнил из тех перелётов ни одного: небо за иллюминатором проходило по разряду обоев, а бизнес-класс обычной авиалинии показался бы ему понижением в должности. Для Гены-таксиста это же кресло было праздником, который случается раз в жизни и то не у всех. Я сидел ровно посередине между этими двумя и был доволен за обоих. Рядом, отвоевав иллюминатор, сидел любимый человек — такого не водилось у обоих моих предшественников, вместе взятых.

В Дубае нас ждали три часа пересадки и целый стеклянный город вместо аэропорта: пальмы в кадках, золото витрин, женщины в абайях, мужчины в белоснежных кандурах и чемоданы всех стран мира между ними. Лера отвела на витрины ровно полчаса — «по регламенту», — и первой остановкой стала стойка с финиками: сортов тридцать, витрина на изучении, как на оптовой базе. Маленькая коробка с орехом внутри обошлась в цену хорошего аккумулятора и была признана достойной. А вот у соседней витрины, где пирамидой стояли толстые плитки в глянцевых обёртках, Лера притормозила и прищурилась, как на знакомого рецидивиста.

— О. Дубайский шоколад. На родине, в естественной среде.

— Тот, про который весь интернет?

— Тот. Мне его в Москве дарили, за неприличные деньги: фисташка, хруст на всю комнату. Съела и сижу думаю — и что? Ждала откровения, получила батончик с обложкой. Проверим оригинал: вдруг в Москве была подделка.

Оригинал был куплен, надкушен тут же, у витрины, и приговорён за четыре секунды.

— Ничего не поменялось, — объявила Лера мрачно и удовлетворённо: гипотеза подтвердилась. — Распиарен сильнее, чем вкусен. Финики честнее: они хотя бы не притворяются событием. Всё, вопрос закрыт.

Остаток пересадки мы провели в бизнес-зале — отдельная планета с приглушённым светом, коврами, глубокими диванами и буфетом длиной с перрон. Кофе здесь не стоил ничего, и пить его, не переводя в чьи-нибудь зарплаты, оказалось неожиданно приятно. Лера собрала тарелку по принципу «всего по чуть-чуть, я только посмотреть», одолела треть и сдалась. Мы нашли диван в тихой зоне у окна, и через десять минут она сползла головой мне на плечо и уснула посреди собственной фразы про какой-то водопад из списка обязательного.

Я сидел, караулил её сон и смотрел на огни рулёжек. Максу в этом аэропорту полагался отдельный коридор и человек с табличкой. У меня теперь имелось то, чего Максу не полагалось ни в одном коридоре мира: спящий на плече тёплый человек. Обмен я считал удачным и пересматривать его не собирался.

Второй борт уходил ночью. Кресла разложились в две настоящие кровати, и салон затих под пледами. Лера убрала перегородку между нашими местами, повозилась и уснула поперёк всех замыслов конструкторов — головой на моём плече, доверчиво и сразу, как умеют спать люди с чистой совестью и хорошим адвокатом. Рука моя затекла на втором часу. Я не пошевелился до самого рассвета: в прошлой жизни за такую ночь я отдал бы любой из своих портфелей, только тогда я об этом ещё не догадывался.

Не спалось мне по-хорошему. Я лежал в полутьме, слушал ровный гул двигателей и перебирал прошедшие полгода, как бабушка перебирает гречку: сгоревший сервис, ячейка на вокзале, Толян с его золотыми руками, Дубки, Романов с его чаем, Лерин дом с камином. Из всего этого собралась жизнь, и она сейчас летела над океаном со скоростью девятьсот километров в час, посапывая мне в плечо.

Где-то на середине океана мысль всё же свернула на Манилу. Я дал ей минуту, не больше. Схема была продумана по всем узлам: люди проверенные, суммы разбиты, пути отхода намечены, а репутация в той среде нарабатывается годами и теряется за одного обманутого клиента. Аналитик прошёлся по плану, придраться не нашёл к чему и получил разрешение на отдых.

Стюардесса прошла по проходу с водой; я взял стаканчик и посмотрел на Леру. Во сне она хмурилась чему-то и крепче перехватывала мой рукав, как ребёнок перехватывает варежку. Я накрыл её руку ладонью, и морщинка между бровями разгладилась. Интерфейс тут был ни при чём. Некоторые вещи читаются сами по себе.

Под утро экран на спинке кресла показал, что океан внизу кончается. Начинались Филиппины.

— Лер, — тихо позвал я. — Просыпайся. Такое нельзя проспать.

Она вынырнула из пледа, сонно моргнула и прилипла к иллюминатору. Внизу, в рассветной дымке, из бирюзовой воды поднимались острова — десятки, сотни зелёных горбушек в белой окантовке прибоя, разбросанных до самого горизонта. Между ними ходили длинные тени облаков, вода меняла цвет от чернильного на глубине до салатового на отмелях, а кое-где сквозь неё просвечивали рифы, обведённые по контуру, как рисунок тушью.

— Ген, — сказала Лера, не отрываясь от стекла. — Ген, ты это видишь? Их же миллион.

— Семь тысяч сто с чем-то, — сказал я. — Читал в путеводителе. На все не успеем, придётся выбирать.

— Давай начнём с того, где наша вилла. — Она повернулась ко мне, и глаза у неё сияли совершенно по-детски. — А то я сейчас потребую посадку прямо здесь.

Самолёт накренился, заходя на Манилу, и острова поплыли под крыло. Город показался позже — громадный и дымчатый, распластанный по берегу залива на сколько хватало глаз. После островной акварели он выглядел наброском другого художника.

Сели мягко. Салон зааплодировал, Лера присоединилась, я тоже похлопал — лётчик заслужил. За бортом обещали плюс тридцать два, и жара чувствовалась уже через стекло рукава, честная и тропическая, с росой на стёклах.

Телефон поймал сеть ещё на рулёжке и завибрировал очередью уведомлений. Толян прислал фото: ворота первого бокса нараспашку, внутри свежая побелка и Палыч с блокнотом. Подпись гласила: «Работаем, шеф». Виталик отчитался голосовым: у Барона всё штатно, съедена миска и половина Тамариного оладья.

А между ними стояло сообщение с незнакомого номера с кодом, которого я раньше не видел. Три строчки на английском:

«Confirmed. Manila. Ping one day ahead. — K.»

— От кого это в такую рань? — Лера заглянула мне через плечо, поправляя сумочку.

— Экскурсии подбираю. — Я убрал телефон в карман. — Тут, говорят, есть места, ради которых стоит на день вылезти из океана.

— Вылезем, — легко согласилась она и потянулась за рюкзаком. — Но сначала в него надо залезть. Веди меня к пальмам, Гена.

Мы шагнули в мокрую духоту чужого утра, и с каждым шагом Москва с её дождями и серыми седанами отставала от нас ещё на тысячу километров. Впереди лежали дни, расписанные в бронях и путеводителях, — все, кроме одного пункта. Тот значился только у меня в голове и в трёх строчках от человека, подписывающегося буквой K.

Я тогда ещё не знал, во что развернутся эти три строчки. И, пожалуй, правильно, что не знал: некоторые двери надо открывать отдохнувшим.