Глава 2

Герман Аркадьевич запел в четыре пятьдесят.

Он взял разбег из-под террасы, вывел первую ноту, прислушался к себе, остался доволен и выдал полную версию с повторами. Из соседних дворов ему ответили коллеги, и минут пять над бухтой шла перекличка, по сравнению с которой московский двор с сигнализациями показался бы залом филармонии.

— Гена, — глухо сказала Лера из-под подушки. — Купи у хозяйки этого солиста. Мы его съедим.

— Он нас переживёт. Такие голосовые связки просто так не отдают.

— Тогда купи мне беруши.

— Ты их выложила при взвешивании. Сказала — лишний вес.

Из-под подушки донеслось глухое ворчание на тему того, кто и что говорил при взвешивании, и через минуту сменилось ровным дыханием: досыпать Лера умела в любых акустических условиях. А я лежал и смотрел, как сквозь марлевый полог наливается рассветом окно. Спать не хотелось совсем, и это было новое, забытое «не хотелось» — без будильника внутри, без списка на день, прибитого к потолку над кроватью. Я встал, сварил в мятой джезве, найденной на кухне, кофе из пакета с надписью «Barako» и вышел с чашкой на террасу.

Бухта в этот час была перламутровой. Вода лежала гладко, без единой морщины, и в ней отражалось всё небо целиком, отчего мир на несколько минут стал двухэтажным. По этой глади далеко-далеко шла лодка с рыбаком, стоявшим в полный рост, и от неё расходился длинный ровный след, как от пальца по запотевшему стеклу. Кофе «Барако» оказался крепким и простым, с дымком. Герман Аркадьевич прохаживался по перилам дальнего края террасы и косился на меня одним глазом, как будто я задолжал ему за постой.

Такого утра у меня не было никогда — ни в одной из двух жизней.

* * *

На рынок в городок мы поехали к восьми, на трицикле — мотоцикле с коляской под жестяной крышей, представлявшем здесь весь общественный транспорт сразу. Водитель по имени Бонг гнал по грунтовке с лихостью, за которую в Серпухове у него бы отобрали права навсегда, и при этом успевал здороваться со всеми встречными, включая буйвола.

Рынок начинался с рыбных рядов, и ряды эти стоили дороги. На козлах, на льду, на пальмовых листьях лежал утренний улов во всей красе: тунцы с перламутровым отливом и хвостами, как серпы, полосатые каранксы, красные лутьяны, груды серебристой мелочи, кальмары, менявшие цвет прямо на прилавке, и крабы, связанные хитрым узлом, чтобы не разбежались. Торговки перекликались через ряд, зазывали, смеялись. Интерфейс мой развернулся было по служебной привычке и остался без работы: ауры вокруг стояли ровные, чистых открытых цветов, без городской ряби и двойного дна. Люди продавали рыбу, радовались утру, подтрунивали друг над другом. Читалось это, как детская книга с крупными буквами, и глаза мои, полгода щурившиеся на мелкий шрифт чужих намерений, отдыхали здесь по-настоящему.

Лера в рыбных рядах развернулась во всю ширину своей закупочной натуры. Двумя выученными у Розы словами — «магканó по?» и «саláмат» — она производила фурор в каждой точке. Торговки расплывались, сбрасывали цену без боя, подкладывали лишнего и норовили познакомить её со своими сыновьями, невзирая на моё присутствие.

— Этот, — Лера указала на тунца среднего калибра, глядевшего на нас удивлённым свежим глазом. — Ген, посмотри, какой красавец. Возьмём целиком?

— Целиком в нас не влезет даже с Бонгом.

— Половину. — Она подняла палец, вспоминая, и выдала третье слово: — Калахáти!

Торговка засмеялась, взмахнула ножом, и через минуту у нас была половина тунца, завёрнутая в лист банана, а у Леры — новая подруга по имени Мален, взявшая с неё слово прийти завтра за креветками.

На выходе из рыбных рядов обнаружился закуток, где на земле стояли плетёные корзины-колокола, и под каждым сидел петух. Петухи были не чета нашему Герману Аркадьевичу — сухие, поджарые, с бешеным жёлтым глазом, и держались они, как спортсмены перед взвешиванием. Возле корзин сидели на корточках мужчины и вели неспешные разговоры, поглаживая своих бойцов по спинам.

— Это что, петушиный рынок? — тихо спросила Лера.

— Бойцовый. Сабонг, петушиные бои. Тут это национальная страсть, легальная и уважаемая: у арен свои трансляции, у петухов — родословные длиннее, чем у иных королей.

— Откуда ты… — Она махнула рукой. — Ютуб, поняла. Пойдём отсюда, а то я начну болеть за всех сразу.

Дальше были ряды овощные и фруктовые, и там мы застряли надолго. Манго здесь продавали вёдрами, авокадо — размером с гранату, зелень лежала охапками, как сено. Лера перепробовала всё, что давали пробовать: джекфрут, рамбутаны, мангостины, маленькие толстые бананы, помело с розовой мякотью. К концу ряда она несла два пакета, я — четыре, и Бонг, встретивший нас у выхода, оценил улов одобрительным цоканьем.

— Мадам умеет покупать, — сообщил он мне доверительно, укладывая пакеты в коляску. — Мадам дают цену для своих. Вы счастливый человек, сэр.

— Я в курсе, — сказал я чистую правду.

* * *

Готовить решили сами — ради этого и ходили рынок. План был у каждого свой, и кухня виллы превратилась в два цеха. Лера отвечала за салат из зелёного манго, рецепт которого выудила у Розы вместе со словами: тонкая соломка, лук, помидоры, немного сушёных креветок и заправка, в которой сходились рыбный соус и сок каламанси. Мне же достался тунец.

Его я готовил на углях, на решётке, предварительно выдержав в маринаде собственного сочинения: соевый соус, чеснок, имбирь и тот же каламанси, маленький местный цитрус, заменяющий тут лимон, уксус и половину аптеки. Угли Роза выдала из своих запасов вместе с наставлением не лить на них ничего горючего, а раздувать веером, и веер выдала тоже. Я стоял над мангалом с веером, в фартуке с вышивкой «ДИАГНОСТ», привезённым Лерой через два океана, и понимал, что в жизни бывают композиции, которые не придумаешь нарочно.

Диверсия случилась на фланге салата. Лера, увлёкшись, решила добавить в заправку местного перца — маленького, с ноготь, из связки, висевшей на кухне для красоты. Для пробы она лизнула палец, которым этот перец трогала.

Дальнейшее заняло минуты полторы и надолго вошло в семейную историю. Лера выпила воду из двух стаканов, схватилась за манго, потом за хлеб, потом попыталась дышать открытым ртом, как учат в кино про роды. Я нашёл в холодильнике банку сгущённого молока — единственную молочную позицию в доме — и выдал ей ложку. Сгущёнка сработала.

— Он же крошечный, — сказала Лера, отдышавшись и глядя на перец с новым, глубоким уважением. — Он размером с канцелярскую кнопку.

— Кнопка тоже маленькая, пока на неё не сядешь. Это силинг-лабуйо, я про него читал. Входит в десятку самых злых перцев планеты.

— И они вешают его на кухне. Просто так. Связками.

— Для красоты. Как у нас чеснок.

— Дикие, прекрасные люди, — заключила Лера и убрала перец на самую верхнюю полку, подальше от себя.

Обедали на террасе. Тунец вышел таким, что мы съели его в тишине, нарушаемой только междометиями, а салат — Лера переделала заправку уже без экспериментов — оказался ему ровней: кислый, свежий, хрустящий, из другого мира по сравнению со всем, что называют салатом в средней полосе. Герман Аркадьевич получил корку хлеба в знак перемирия и принял её без благодарности, как налог.

— Вот скажи мне, — Лера вытянула ноги на соседнее кресло и держала в руке кружку с каламанси-соком. — Почему дома так не получается? Продукты, допустим, тут лучше. Но ведь и настроение другое. Дома я бы уже трижды посмотрела в телефон.

— А здесь?

— А здесь мне телефон нужен только как фотоаппарат. — Она прищурилась на бухту.

* * *

После обеда пришло время моря, и море в этот день выдало программу, за которую в океанариумах берут отдельный билет.

Мы взяли у Розы две маски с трубками — она сказала, за скалой слева живёт риф, самый нарядный на этом берегу.

У кромки воды меня вдруг придержало изнутри. Вчера мы просто плескались у берега: вода по грудь, дно под ногами, солнечные пятна на песке — и прошлое молчало, ему было не за что зацепиться. Теперь в руке лежала маска, а впереди, за скалой, начиналась глубина. Я умер на глубине. Максим Викторов вдохнул из акваланга, в котором заботливые люди всё подготовили заранее, и последнее, что он видел, была толща воды цвета чернил, красивая до самого конца. Тело об этом помнило лучше меня: ладонь с маской стала мокрой не от моря.

Следом пришла мысль совсем уж иррациональная, из тех, что не показывают даже собственному аналитику. А вдруг там, на глубине, что-то перещёлкнет обратно. Вдруг механика, однажды переселившая меня сюда, сработает вторым концом, и я открою глаза в прежнем теле, в прежней жизни — а всё это, петух с ариями, гамак, женщина, поправляющая маску в трёх шагах от меня, останется по другую сторону воды и никогда не будет моим. Страх был устроен по-детски, при этом весил вполне по-взрослому, и я секунды три честно стоял с ним лицом к лицу.

Потом посмотрел на Леру. Она воевала с ремешком маски, запутавшимся в волосах, ругалась шёпотом и была настолько живая и здешняя, что иррациональное съёжилось и потеряло голос. Я отбросил эти мысли — сознательно, как откладывают инструмент, которым сегодня не работают, — взял её за руку, тёплую и надёжную, и мы пошли в воду.

Риф начался внезапно: песчаное дно вдруг ушло вниз ступенькой, и под нами открылся город. Кораллы стояли кварталами — лиловые ветвистые, мозговидные жёлтые, рыжие оленьи рога и столовые, расходившиеся ярусами, как этажи парковки. Между ними ходило население: стайки жёлтых рыб с чёрной полосой через глаз, рыбы-попугаи, грызшие коралл с отчётливым хрустом, слышным под водой, синие мальки, вспыхивавшие неоном, когда на них падало солнце, и один груперок в засаде под козырьком, страшно недовольный нашим появлением.

Лера плыла рядом, вцепившись в мою руку, и сквозь трубку время от времени доносилось её мычание — так она восторгалась с занятым ртом. А потом из синевы слева, из открытой воды, вышла черепаха.

Она была размером с тазик, зеленовато-бурая, с панцирем в светлых разводах и точёной стариковской головой, и шла она через риф по своим делам, гребя ластами с медлительностью существа, у которого всё время мира лежит на депозите. На нас она посмотрела по очереди, обоими глазами, вынесла вердикт «не еда и не опасность» и прошла в трёх метрах, позволив себя разглядеть от клюва до задних ласт. Лера сжала мою руку так, что побелели её собственные пальцы.

Когда черепаха растворилась в синеве, мы вынырнули, и Лера сорвала маску:

— Ген!!! Черепаха!!!

— Видел. Мы плыли рядом.

— Настоящая! Дикая! Она на меня посмотрела! — Она молотила по воде ладонью, теряя от восторга связность.

Я понимал её восторг лучше, чем мог объяснить. У Максима Викторова была яхта длиной сорок шесть метров, с вертолётной площадкой и мастер-каютой в две мои серпуховские квартиры. За восемь лет владения он провёл на ней в сумме недель пять — почти целиком с людьми, которых нельзя было назвать друзьями даже в тосте.

А теперь я болтался в этом море в трусах за девятьсот рублей, и черепаха смотрела на меня как на равного.

* * *

После моря начался дождь — первый за поездку и такой, каких я раньше не видел. Из-за мыса выползла сизая туча, минуту повисела над бухтой, приценяясь, и обрушилась вниз всей массой сразу, без разгона и первых капель. Вода стояла стеной, крыша террасы гудела, как барабан, водостоки захлебнулись через десять секунд. Мы сидели под навесом в двух метрах от потопа, совершенно сухие, и Лера хохотала, протягивая ладонь за границу крыши: струи били по руке, как душ Шарко.

— Бабушка твоя говорила — дожди! Плащик, говорила, возьми!

— Плащик против такого — это зонтик против водопада!

Через двадцать минут всё закончилось так же разом, как началось. Солнце вернулось на рабочее место, от земли повалил пар, сад стоял глянцевый и притихший, и Герман Аркадьевич вышел из-под террасы взъерошенный и оскорблённый до последнего пера в хвосте.

Вечером, после заката, отработавшего по вчерашнему высокому стандарту, мы сидели на террасе. Лера листала фотографии за день и вдруг притихла. Я почувствовал перемену раньше, чем увидел: пузырьки в янтаре улеглись, и цвет стал глубже, вдумчивее.

— Ген. А давай когда-нибудь построим дом у воды. Не обязательно тут. Можно у нас, на каком-нибудь озере. Но чтобы терраса и чтобы вода была видна с кровати. Я сегодня поняла, что это, оказывается, моя мечта. Смешно: сорок лет без малого прожила, бизнес построила, а мечту нашла только тут, в отпуске.

Она сказала «построим». Множественное число легло между нами тёплым и очень серьёзным грузом, и она сама это услышала, потому что покосилась на меня быстро, проверяя.

— С причалом, — сказал я. — Раз уж мечтать. Лодка нужна, значит причал.

— С причалом, — согласилась она с облегчением и удовольствием. — И чтобы петуха слышно было. Я привыкла, без него уже будет не то.

Мы посидели молча. Потом Лера заговорила снова — глядя на тёмную бухту, вслух, без вопросительного знака в конце, так размышляют, когда не ждут ответа:

— Странно всё-таки. У меня целый день впечатление, что ты в таких местах бывал сотню раз. Ты тут как рыба в воде: с хозяйкой на её языке, с обедом этим, с лодками, с рифом. За целый день ни разу не растерялся, и лишних движений у тебя нет вообще. Как-то оно не очень вяжется с таксистом из Серпухова.

Она не спрашивала, поэтому имела право не получить ответа. Этим правом я и хотел воспользоваться, но тишина после её слов начала густеть, и я сказал — легко, в тон вечеру:

— Я просто быстро учусь. И ютуб опять же.

— Ютуб, — повторила она мирно, покачивая ногой. — Удобная штука. Один ответ на все вопросы. — И, не дав паузе зазвенеть, сменила тему сама: — Ладно. В доме у воды разберёмся, кто из нас рыба.

По янтарю прошла короткая одиночная рябь и улеглась. Карточка легла в её картотеку без скандала, тихо, как ложатся самые важные карточки, и во мне тем временем шевельнулось знакомое, неудобное. Она мечтала вслух о доме с человеком, о котором знала процентов десять, и эти десять процентов я отбирал для неё сам, тщательно, взвешенно и дозированно. Остальные девяносто сидели во мне: вокзальная ячейка, чужое имя, человек со стальной аурой, листающий блокнот, вся эта архитектура, на которой стояла моя тихая жизнь. Рано или поздно предстояло либо показать ей чертежи, либо строить дом у воды на фундаменте с пустотами. Срок «рано или поздно» я назначал себе уже трижды и трижды сдвигал. Здесь, на террасе, под её «построим», сдвигать стало заметно тяжелее.

— Ты чего засопел? — спросила Лера, посмотрев на меня.

— Прикидываю смету причала.

— Не ври. Ну да ладно, сегодня можно. Сегодня день черепахи, в день черепахи все грехи списываются.

Позже, когда совсем стемнело, она нашла в небе спутник — медленную звёздочку, шедшую через созвездия по своим делам, — и, проводив его за мыс, сказала, не поворачивая головы:

— Папа так и не увидел моря. У него на заводе висела карта мира, он флажками отмечал, куда поедет после пенсии. Флажков было девять. А пенсии не случилось, инфаркт в пятьдесят восемь.

Я нашёл в темноте её руку.

— Куда был воткнут первый флажок?

— В Болгарию. — Она усмехнулась тихо. — Скромный был человек. Самый дальний — в Японию, и то он его потом переставил поближе, сказал: дорого. — Она помолчала. — Я иногда думаю: я ведь его флажки сейчас объезжаю. За него. Только он об этом не узнает.

— Узнает, — сказал я. — Я уверен, что такие вещи как-то доходят до адресата.

Она повернулась, посмотрела на меня в темноте долгим взглядом, и спрашивать ничего не стала.

* * *

Деловая жизнь напоминала о себе дозированно, по утрам, пока Лера спала.

Толян прислал фотоотчёт: первый бокс сиял побелкой, во втором Гриша с Саней размечали место под стапель, а на воротах мойки висел баннер «СКОРО ОТКРЫТИЕ». Отдельно пришла смета с тремя вопросительными знаками возле компрессора; я согласовал его «с запасом, на вырост». Виталик снова отчитался голосовым: Барон здоров, съедает всё, вчера облаял соседа на самокате. Ройтман коротко написал, что бумаги по жестянщикам ушли в налоговую и что он выиграл в моё отсутствие спор с застройщиком, о котором я даже не успел узнать. Отдельной строкой пришло письмо от подрядчика по ангару: коммерческое предложение, смета в приложении, готовность выйти на площадку в течение месяца. Я открыл смету, пробежал по позициям, отметил два места, где меня считали туристом, и отложил ответ до возвращения: торговаться из гамака выходило несолидно.

Система работала без меня.

На следующее утро, когда кофе был выпит, а Герман Аркадьевич отработал программу и удалился, я открыл на телефоне карту и посмотрел на неё взглядом человека, у которого в отпуске остался незакрытый пункт.

Манила лежала в часе двадцати лёта.

* * *

За завтраком я разложил перед Лерой три экскурсионных буклета, взятых ещё в аэропорту.

— Предлагаю вылазку. Два дня, одна ночь. Сидеть на одном пляже восемь дней — это талант, у меня его нет, у тебя, подозреваю, тоже.

— Подозрение обоснованное. — Лера отставила кофе и разобрала буклеты веером, как карты. — Так. Подземная река — это здесь, на Палаване. Рисовые террасы — это далеко и без моря. А это что за холмы, как из мультика?

— Бохоль. Шоколадные холмы: тысяча с лишним одинаковых конусов, зелёные, к лету выгорают до коричневого, отсюда название. Там же самые маленькие приматы на планете, долгопяты. Размером с ладонь, глаза на пол-лица.

— Покажи. — Она выхватила у меня телефон с картинкой долгопята и пропала. — Так. Всё. Едем к нему. Смотри, какое лицо, он же как я в понедельник утром.

— Значит, Бохоль. Единственный нюанс: прямых рейсов отсюда нет, лететь через Манилу. И раз уж так складывается… — я сказал это ровно, между глотком кофе и следующим, — мне в Маниле нужно будет несколько часов. По делу. Ты в это время посидишь где-нибудь в красивом месте, город посмотришь.

Лера подняла глаза от долгопята. Пауза вышла длиной ровно в один её вдох, и за эту паузу по янтарю прошла одна-единственная тонкая рябь, как от камешка, брошенного в пруд с другого берега.

— По делу, — повторила она. — В Маниле. У тебя.

— У меня. Скучному, финансовому, бумажному и не терпящему зрителей.

Она смотрела на меня ещё секунду. Я видел, как внутри неё деловая женщина, привыкшая дожимать любую недосказанность до цифр и сроков, борется с женщиной, которая сейчас живёт в раю и точно знает цену вопросам, заданным поперёк хорошего дня. Победила вторая, с небольшим перевесом, о котором мне ещё предстояло вспомнить.

— Ну нужно так нужно, — сказала Лера и вернула мне телефон. — Но долгопят после твоих дел. И не вздумай там задерживаться: я в чужом городе без тебя начну покупать недвижимость, придется нам переезжать и вести дела удаленно.

— Вернусь раньше, чем ты выберешь район.

— Не зарекайся, я быстрая. — Она уже снова листала долгопятов и оттаивала на глазах. — Так, а ночуем где? Дай сюда телефон: ты бронируешь как мужчина, по цене и расстоянию до аэропорта, а надо — по фотографиям подушек.

Отель она выбрала за двадцать минут, на Панглао, у самой воды. Послезавтрашний день собрался в законченную конструкцию: утренний вылет, Манила, три моих часа, вечерний перескок на Бохоль. Конструкция выглядела прочной. Опыт подсказывал, что так выглядят все конструкции до первой настоящей нагрузки, и опыт я поблагодарил за мнение и попросил не каркать.

Вечером, когда она уснула, я вышел на террасу и написал короткое сообщение человеку с буквой K вместо имени: «Завтра». Ответ пришёл через четыре минуты, как будто на том конце сидели у экрана: «Кафе Mercado, Макати, 14:00. Один. Телефон и паспорт. После подтверждения — удалите переписку».

Я удалил переписку, выключил телефон и посидел ещё немного в темноте. Цикады пилили своё, бухта дышала внизу ровно, по-спящему. На перилах в дальнем углу террасы тёмным силуэтом против звёзд сидел Герман Аркадьевич и смотрел на меня одним глазом.

— Что смотришь, — сказал я ему вполголоса. — Обычные дела. Скучные.

Петух не ответил, и правильно сделал. Врать сегодня уже надоело.