Глава 17

Июнь начался с бетона.

Во вторник на площадке залили второй сегмент фундамента, а над первым уже поднимался каркас: стойки выставлены по нитке, и сварщик подрядчика с утра до вечера сыпал искрами с высоты, как маленький персональный салют нашего кооператива. Крылов ходил по площадке с планшетом и был по-прежнему немногословен, зато его немногословность теперь имела форму: «идём с опережением на два дня». Для прораба это целый монолог, а по мне — музыка.

Палыч освоил на стройке новую должность народного контроля и к прежней рулетке добавил динамометрический ключ из наших запасов. Теперь он выборочно проверял затяжку анкерных болтов и вёл собственную тетрадку.

— Сто восемьдесят ньютонов, как в проекте, — доложил он мне, гордый, будто сам эти болты и затягивал. — Я вчера два подтянул, между прочим. Крылов ругался, что лезу. Я ему говорю: милый мой, я сорок лет лез, меня за это премировали.

Мойка тем временем вышла на недельный план за четыре дня — Оля прислала сводку с тремя восклицательными знаками и роликом, где Мишка полирует чёрный «Гелендваген» с лицом хирурга на пересадке сердца. Хозяин «Гелендвагена», судя по подписи, приехал из Чехова «по совету знакомых». География расползалась, и расползалась она в правильную сторону.

Среди записавшихся на следующую неделю я, листая журнал, обнаружил серый «Лексус» на ООО «АвтоЛайн» и хмыкнул. Андрей выполнял поручение шефа с похвальной пунктуальностью. Я черкнул Толяну: обслужить по высшему разряду, счёт выставить полный, скидок не предлагать. Пусть в отчёте у Орлова будет написано: моют хорошо, денег не стесняются, в глаза не заглядывают. Такой отчёт стоил любой рекламы.

Фото стройки — каркас, миксер, Палыч с ключом наперевес — я отправил бабушке. Ответ пришёл через час, голосовым: слышно было, как бабушка говорила, а на фоне Маркиз требует своё.

«Геночка, посмотрела я твою стройку. Как по мне, то сейчас это какая-то коробка без крыши — это ещё не дом, пусть тот мужик с ключом не задаётся. А сварщику скажи, чтоб глаза берёг. И сам приезжай, у меня клубника пошла».

В четверг случилось событие, которое я, наверное, запомню больше, чем всю историю с Орловым. Мишка получил первую зарплату по новым ведомостям. Он пришёл в подсобку с телефоном, где светилось банковское уведомление, и молча показал его мне, потом Толяну, потом опять мне. Сумма была больше чем обычно, но дело было не в сумме, и это понимали все присутствующие.

— Ну? — сказал Толян. — Чего застыл? Получка — святое дело. Только смотри у меня: узнаю, что на ерунду спустил…

— Я маме цветы куплю, — сказал Мишка. — Она никогда… ей никто не дарил просто так, без восьмого марта. И торт. А остальное отложу, я решил уже.

Гриша с Саней в эти же дни тянули первую серьёзную кузовню: тёмно-синий «Пассат» после бокового удара, с нарушенной геометрией. Стапель — тот немец, вокруг которого Гриша ходил кругами, — отработал первую вытяжку, и вечером оба кузовщика позвали меня смотреть контрольные замеры, как зовут на выпускной. Цифры бились с заводскими допусками. Саня сказал, что на прежнем месте такой кузов «вытянули бы на глазок и закрасили потолще», и в его голосе было столько сдержанного счастья, что я лишний раз убедился: лучший соцпакет для мастера — это возможность работать без халтуры.

* * *

К офису «АвтоЛайна» мы подъехали без десяти одиннадцать. Романов нервничал заметно меньше прошлого раза — то ли притерпелся, то ли помогало то, что сегодняшний жанр назывался скучно: «подписание пакета документов». Юристы всё согласовали заранее, за девять дней и сорок два письма. Наш — молодой, дотошный, из конторы Ройтмана, по фамилии Гольдберг — приехал своим ходом и ждал нас на парковке с таким свежим лицом, будто сорок два письма писал кто-то другой.

Сам Ройтман находился там, где ему полагалось по штатному расписанию этой партии: вне кадра. Перед выездом он провёл мне десятиминутный инструктаж с наставлениями по телефону и гарнитуру с ним на связи я оставил в ухе.

Переговорная «АвтоЛайна» была парадной: длинный стол, вода в бутылках, блокноты с логотипом, папки разложены по местам, как приборы на банкете. Орлов встретил нас у дверей, в костюме с галстуком — уровень мероприятия он обозначил одеждой. С его стороны сидели двое юристов, старший — с бородкой и стажем в глазах.

Дальше час всё шло по нотам. Зачитывали, сверяли, парафировали страницы, передавали по кругу. Заём — сто двадцать миллионов, пять процентов, три года, без залога. Учреждение оператора — ООО «ВентИнвест», доля Орлова шестьдесят процентов, наша сорок, директор согласованный, нейтральный. Дорожная карта по первому тендеру. Опцион на семьдесят пять процентов «РомТеха» — после выполнения критериев успеха, перечень прилагается, восемь пунктов, каждый — маленькая ода Орлову.

Один раз старший юрист с бородкой попробовал протащить правку голосом — зачитал пункт четыре-два «в новой редакции, чисто технической»: вместо «по согласованию сторон» там появилось «с уведомлением». Гольдберг открыл рот, но Ройтман в гарнитуре успел раньше:

— Верните согласование, Геннадий. Уведомление — это когда вам сообщают, что вас уже съели.

— Коллеги, давайте вернём «по согласованию», — сказал я скучным голосом. — Мы люди медленные, нам согласовывать нравится.

Бородка глянул на Орлова. Орлов кивнул благодушно. Правку вернули, и больше в эту сторону не пробовали.

В четверть первого Орлов подписал последний лист — массивной ручкой, размашисто, с нажимом, продавливающим копирку эпох. Первый транш займа он пообещал в течение недели, «зачем тянуть, деньги должны работать». Потом поднялся, и всем налили чаю — в этот раз в чашки, банкетный уровень.

— Ну что, Дмитрий Андреевич. — Орлов держал чашку на весу. — Поздравляю. Хорошую вещь подписали. Я, признаться, люблю этот момент больше самих денег: бумага легла, дальше жизнь покажет.

— Жизнь покажет, — согласился Романов, и я услышал, как ровно у него вышло. Растёт человек.

— Покажет обязательно. — Орлов отпил и посмотрел поверх чашки на меня. — Я вот в людях редко ошибаюсь, Геннадий. Почти никогда. Статистика за пятьдесят лет, выборка приличная.

— Хорошая статистика, — сказал я. — Берегите её.

— Именно. Портить жалко. — Он поставил чашку на блюдце беззвучно, с точностью сапёра. — Поэтому я долго смотрю, прежде чем записать человека в графу. Вы у меня пока, скажу честно, между граф. Висите. Редкий случай, мне даже нравится.

— Повишу, — пообещал я. — Мне не тяжело.

Юрист с бородкой издал короткий звук, похожий на кашель. Романов героически изучал дно своей чашки. Орлов улыбнулся — по-настоящему, второй раз за наше знакомство, — и я подумал, что эти его настоящие улыбки надо бы коллекционировать: обе пришлись на моменты, когда я огрызался. Осторожных он ел, а огрызающихся заносил в какой-то отдельный список, и я пока не выяснил, что он делает с этим списком.

Со мной Орлов прощался последним. Рукопожатие на этот раз было строго по протоколу, ни секундой дольше. А вот взгляд — взгляд задержался.

— До связи, Геннадий. Спасибо за конструкцию. Редкая, я такую видел два раза в жизни. — Он улыбнулся уголками. — Оба раза у очень интересных людей.

Зеркальная сталь стояла ровно, но в глубине её появилось то, чего не было ни на первой встрече, ни на второй. Рябь подозрения я бы узнал — это была другая рябь. Так меняется фон у охотника, который перестал водить стволом по кустам, потому что заметил: дичь ходит слишком ровными кругами. Такой фон опаснее подозрения. Он умеет ждать. На языке у меня к морской воде добавилась стальная нитка, холодная и тонкая.

У выхода из переговорной стоял помощник Андрей. В руках он держал тонкую серую папку, и когда мы проходили мимо, чуть заметно переложил её из руки в руку — бережнее, чем весит любая папка. Обычная папка. Мало ли папок у помощников.

В машине Романов выдохнул и повёл плечами.

— Всё. Подписались. Знаешь, чего мне сейчас хочется? Позвонить Тамаре и доложить, что её брат официально влез в авантюру. Она обрадуется. Она всю жизнь мечтала, чтобы я хоть раз влез в авантюру, а я всё вентиляцию считал… Гена. А дальше что?

— Дальше — работать. Тендер объявят в июле, к нему надо подойти образцово: сроки, качество, документы, дисциплина. Пусть Вадим Сергеевич смотрит и радуется. Чем дольше он доволен, тем нам спокойнее.

— А когда перестанет быть доволен?

— К тому дню нам нужно быть готовыми. — Я выехал со стоянки и в зеркале опять поймал флаг «АвтоЛайна». — Но это забота не твоя. Твоя забота — фильтры и допуски. Кесарю кесарево, слесарю слесарево.

— Слесарево, — повторил Романов с удовольствием. — Обязательно Тамаре скажу. Она заведёт карточку и внесёт в каталог.

* * *

Вечером я заехал в «Диагност» — забрать документы и посмотреть, как встал каркас. Народ расходился, Толян запирал боксы, у мойки Дима сматывал шланги. Каркас на фоне закатного неба выглядел скелетом будущего кита, и я постоял возле него дольше, чем требовало дело. За спиной у меня были подписи, бетон, каркас и первый транш. Неделя заслуживала оценки «отлично», и именно поэтому где-то под ложечкой сидело зудящее ожидание: жизнь давно приучила меня, что «отлично» — оценка авансовая.

Аванс закрыли в двадцать один сорок.

Я сидел дома на Ворошилова, ел разогретые макароны и листал новости, когда лента вздрогнула и понесла. Сначала деловой канал, следом второй, потом федеральные — заголовки множились на глазах, как трещины по стеклу.

«Экспертиза не подтвердила подделку писем Викторова».

«Источник: почерковедческое исследование установило, что рукописные тексты, вероятно, выполнены самим М. П. Викторовым. Признаков технической подделки, монтажа или обводки не выявлено».

«Суд отказал в удовлетворении ходатайства об ускоренном рассмотрении вопроса о признании предпринимателя умершим».

Я отложил вилку и читал минут двадцать, методично, источник за источником. Формулировки гуляли, ядро стояло твёрдо: три письма признаны, с высокой вероятностью, подлинными. Процедура, на которую Артур поставил полгода жизни и немереные деньги юристов, легла на лопатки. Публика ликовала: сюжет «миллиардер, восставший из мёртвых», кормил все ленты разом, и хэштег с моей прошлой фамилией шёл вторым по стране.

К одиннадцати подоспело видео. Каспарян вышел к журналистам у офиса холдинга — я узнал и гранитное крыльцо, и вечернюю подсветку, под которой сам когда-то давал комментарии. Артур был безупречен. Тёмный костюм без траурных полутонов, усталое достоинство в развороте плеч, бархатный баритон поставлен на самый тёплый регистр:

— Мы приняли результаты экспертизы с огромной радостью и с огромной осторожностью. Если Максим жив — а теперь у нас есть основания надеяться, — я буду первым, кто пожмёт ему руку. Холдинг продолжит работу в штатном режиме. Максим построил великую компанию, и моя обязанность — сберечь её до его возвращения. Каким бы оно ни было.

Он даже позволил голосу дрогнуть на слове «Максим». Ровно на четверть тона, выверенно… нет, вот это слово я в его адрес употреблять не буду, обойдётся. Дозированно. Камеры съели и попросили добавки.

Я смотрел на его лицо в телефоне и чувствовал, как макароны во мне превращаются в холодный балласт. Потому что я знал этого человека много лет и читал это выступление, как читают шахматную нотацию. Публика видела партнёра, который скорбел и обрёл надежду. Я видел игрока, который только что закрыл убыточную позицию и открыл новую. Полгода Артур доказывал миру, что я мёртв. С сегодняшнего вечера доказывать это стало невыгодно: бумага с «вероятно, выполнены самим» превращала каждый его следующий шаг к наследству в состав преступления. Значит, стратегия меняется на противоположную. Мёртвый Викторов перестал быть активом. Теперь дороже всего стоил живой — найденный тихо и первым.

Искать он будет так же, как делал всё: параллельно и без сантиментов. Публичный контур — заявления, «поисковые инициативы», интервью, может, даже награда за информацию, с него станется. И тихий контур: каналы доставки писем, почтовые штемпели, Катманду, посредники. Серик на Земляном Валу сидел в середине этой цепочки, и оставалось надеяться, что сидел глубоко. Дёргаться и предупреждать было нельзя: любое моё движение в ту сторону — стрелка на карте. Правило не поменялось: жить свою жизнь. Поменялась цена ошибки.

Чат «ВикторАвто» в этот вечер побил все рекорды: двести с лишним сообщений, опросы, ставки. Кто-то из водителей снова божился, что «лично возил человека, похожего на Викторова, в Шереметьево в декабре». Другой запостил старое фото яхты «Афродита» с подписью «а вот тут его видели в марте, инфа сотка». Я полистал этот фольклор с холодным исследовательским интересом. Толпа рождала ложные следы быстрее, чем любая контора по дезинформации, и на ближайшие недели это работало на меня: попробуй найди настоящую иголку в стоге, куда каждый день подбрасывают по ведру сувенирных.

Лера прислала: «Видел? Твой знакомый ожил. Пол-офиса обсуждает. Маша верит, Володя нет. А ты как думаешь, жив?»

Я смотрел на этот вопрос минуты полторы. Потом набрал: «Думаю, живее многих. Таких не так просто убить». Отправил и услышал, как это прозвучало. Каждое слово — правда. Вся фраза целиком — маскировка. Вот из этого материала, Лер, и сшита моя жизнь, и однажды я разложу перед тобой весь крой. Ответ пришёл через минуту: «Тоже так считаю. Спокойной ночи, философ» — и сердце.

Я вымыл тарелку и два часа лежал в темноте, слушая, как за стеной дядя Коля смотрит тот же выпуск новостей — телевизор у него работал на громкости «весь подъезд в курсе». Причастным было весело: миллиардер ожил. Один я знал, что миллиардер лежит на диване с пружиной под топпером и очень просит его не находить.

Захаров не позвонил. Это могло значить что угодно, и я выбрал трактовку «работает». С ней было проще уснуть.

* * *

За вещами на Ворошилова я поехал в пятницу вечером — забрать летнее, полить кактус, взять почту у Тамары Ильиничны, погулять с Бароном. План на вечер был исчерпывающий: пакет и лейка, десять минут делов, плюс прогулка с собакой.

Забегая вперёд: не получилось.

Двор встречал меня по-летнему. День отстоял жаркий, первый по-настоящему жаркий в июне, и теперь остывал: над гаражами висела рыжеватая пыль, у первого подъезда пахло политым асфальтом, пацанва наматывала круги на самокатах, и чей-то дед в майке поливал из шланга палисадник, прихватывая заодно тротуар и кота. Кот терпел. Вечер был из тех, за которые я, собственно, и держался за эту квартиру вопреки всем доводам безопасности.

«Крузер» я увидел от арки.

Чёрный, тонированный, с московскими номерами, он стоял напротив моего подъезда с работающим двигателем. Я узнал его раньше, чем прочитал номер, по посадке и по наглой аккуратности парковки. Он один во всём дворе был неуместен и не старался это скрыть. Сколько месяцев его не было? Считай, с зимы. Я сбавил шаг. Сердце работало ровно, и я отметил это с мрачным одобрением: началось.

Стекло водительской двери поехало вниз, когда мне оставалось шагов десять. Из салона пахнуло кондиционированным холодом и хорошим парфюмом.

Иван не изменился. Серое, без возраста, лицо, аккуратная стрижка, взгляд, который не давит и не отпускает. Он смотрел на меня секунды три, и я стоял под этим взглядом спокойно, по-соседски, как человек, вышедший за хлебом.

— Добрый вечер, Геннадий Дмитриевич, — сказал Иван. — А у нас к вам снова разговор.

Двор жил дальше: самокаты стрекотали, шланг шипел, дед прикрикнул на кота, кот стерпел и это. А я стоял и смотрел уже не на лицо — на фон. Тускло-стальную ауру Ивана я знал наизусть, она не менялась никогда: ни при слове «флешка», ни при пятидесяти тысячах долларов. Функция без эмоций, самое страшное, что я встречал в людях.

Сегодня внутри стали горело ярко-жёлтое, живое, и на языке у меня заиграли игристые пузырьки.

Азарт.