2

Бабой Ягой я была уже пять лет. Для обычной профессии это приличный срок, за который можно все премудрости изучить. Но для моей — вообще не показатель. Хоть я и двери открывала всегда без ошибок: туда, куда нужно. И личин накопила уже немало. И контрабанду вычисляла легче лёгкого. Но всё равно по нашим меркам Бабой Ягой была начинающей.

Моим настоящим именем было Чара. Но его, как и настоящий свой облик, я кому попало не показывала. Зачем случайным людям и нелюдям знать, что привратница между мирами — рыжая невысокая девчонка с веснушками на щеках? Первая личина — главная, которая передаётся от Яге к Яге — была самой востребованной. Седые космы, морщинистая кожа, мутный взгляд и сгорбленная спина. Если надобность была попугать кого побольше, то я улыбаться начинала, и тогда в щели между сухими губами мелькал один-единственных зуб снизу. Каркающий смех дался мне не сразу, но после тренировок у зеркала и его одолела.

Это уже потом я разжилась другими личинами, когда поняла, что на разных переходных разное действует. Был в моём арсенале старик на лешего похожий, да девица — кровь с молоком, пышная и красивая. Пока хватало, но в планах мечталось ещё разжиться видным добрым молодцем, чтоб плечистый и ясноглазый. Ух, тогда бы я зажила! Но пока работала с тем, что есть.

Я запечатала волшбой сундук с контрабандными сокровищами и заглянула в печь. Угли были жарковаты, и я побольше открыла заслонку, чтобы щи не слишком много влаги потеряли. Не люблю, чтоб ложка в супе стояла.

Тоненький стук раздался от двери.

Это Шнырь прилетел, мой воробей. У каждой бабы Яги должен быть питомец, тот, кто сам хорошо из мира в мир перемещаться может. Обычно это либо ворон, либо чёрный кот. А ко мне вот этот мелкокалиберный прибился.

Я приоткрыла дверь, и он тут же прошмыгнул внутрь. Пролетел через невеликую комнату и уселся прямо на стол.

— Потеплело, — сообщил он, отряхиваясь. — Вчера чуть хвост не отморозил, а сегодня ничего, сжалился батюшка Мороз.

Он нырнул головой под полотенце, накрывавшее тарелку с хлебом.

— Долго тебя не было, — ворчливо сказала я, присаживаясь на стул.

В парадной части дома особо не было мебели: лавка вдоль стены, стол, тяжёлый, дубовый, да пара стульев. Ну и сундук для всяких волшебных вещей. Гостей в моём доме не водилось, а для переходных и этого было достаточно. На окне, что прямо над столом было, висели шторки, светлые в цветочек — для Яги слишком легкомысленно, но мне захотелось, и я решила, что могу себе это позволить.

— Пришлось без тебя переходного принимать.

— Недомерок, что ли, был? — вынырнув из-под полотенца, Шнырь блеснул проницательностью. — Всё равно ж не перешёл. Опять нелегалку пёр?

— Нечуй-ветер, прикинь! — поделилась я. — И не совестно наглой роже!

— Ого, — оценил воробей. — Покажешь?

— Заперла уже. — Я махнула рукой. — Потом, когда…

Я застыла на половине слова, почуяв приближение к дому. На этот раз с людской стороны.

Шнырь вспорхнул со стола, стрельнул через проём в потолке, влетая на чердак. Я встала, ожидая вестей.

Переходный почти не мялся, что было необычно. Редко кто настолько решался к бабе Яге в дом шагать, чтобы сомнений вообще не испытывать. Стук был громким, почти требовательным.

Шнырь вернулся и снова прыгнул на стол.

— Ой, Чара, что за гость у тебя! — важно сообщил воробей, но волнение не позволило ему устоять на месте. Он прискакивал, двигаясь ближе ко мне. — То ли богатырь, то ли какой королевич даже! На вид прям сказочный — хоть сейчас картину пиши с него!

— С бородой? — уточнила я.

— Не, всё, как ты любишь. Тулуп нараспашку, челюсть чёткая, выправка хорошая. Надо брать!

Я покачала головой, пряча улыбку — всё равно на старушечьем лице она вряд ли смотрится как надо. Немного поколебавшись, я всё же решила личину не менять. Для мужчины молодая пышнотелая баба Яга была бы большой неожиданностью — скорее всего, довольно приятной, — но пускание слюны может сильно отвлечь его от самого главного. А мне всегда хотелось знать истинные причины визита в мою избу.

Поэтому дверь страннику открыла та же дряхлая неприятная бабка.

Отражённый снегом свет полоснул по глазам, и я сощурилась. Окна в доме были маленькие и света пропускали не слишком много. Там, на стороне гмура, было пасмурно, но здесь солнце хозяйничало вовсю. Оно отскакивало от сугробов, скользило по заснеженным еловым лапам, пронзало насквозь чистый прозрачный воздух. И ярким слепящим ореолом окутало фигуру переходного, мешая мне разглядеть его как следует.

— Кого нелёгкая принесла? — ворчливо выдала я, щурясь и легко входя в образ карги.

— Елисей, — голос был не слишком басовитым, но и не писклявым, в меру раскатистым, с интригующими хриплыми нотками.

Я была заинтригована, поэтому распахнула дверь пошире:

— Заходи, раз пришёл.

Теперь я могла его рассмотреть, как следует. А следовало не слишком торопиться: было на что любоваться. Парень был хорош. Не щенок, но и не матёрый. Высокий, ладный, подвижный. Не в пример некоторым богатырям, походящими на комод с ножками и в бою могущими лишь рубануть один раз, вогнав врага по колено в землю, — этот наверняка мог держать битву и со множеством противников, атакующих отовсюду. Волосы тёмно-русые, а вот глаза светлые, серые, как сталь клинка. Пригож собой залётный соколок, ничего не скажешь.

— Чего надобно тебе, Елисей? Поди не чайку пошвыркать с бабулечкой пришёл?

Оставалась ещё надежда, что мужчина окажется тупым, как пробка, тогда и расслабиться можно будет. А то уж больно интересен он моему сердцу оказался, ни к чему это совершенно.

— Можно и чайку, — сощурился гость. — Коли ты мне бабулечку покажешь.

А вот и славненько: недостаток выискался у молодца. Хам он первостатейный. Мне в обличье карги часто дерзили поначалу, удаль свою пытались демонстрировать. И особенное, глубинное удовольствие мне доставляло обламывать с них это напускное нахальство.

Я цокнула языком:

— Ай, как дурно начал! Когда помощи просить идёшь, гонор свой дома оставлять надо. А не то вместе с ним обломают тебе и ручки, и ножки.

Он скрипнул зубами, и я уже надеялась, что обнаруженный дефект перекроет внешнюю привлекательность мужского образца, сорвёт его в ругань, но нет, сдержался. Голову слегка склонил, глаза вниз опустил и поубавил нахальство.

— Правда твоя, баба Яга. Не с того я начал. Но и ты пойми. Я таких, как ты, изводил последние десять лет, а теперь на поклон идти пришлось.

На извинение было не очень похоже, но я решила выведать побольше.

— И что же тебе от меня надо?

— Проход на ту сторону мне очень нужен. — Он глянул на меня исподлобья, мрачно, сурово. — Должен спасти я Красаву, дочь царя Дивноградского. Невесту мою… — Тут он замялся и добавил: — Будущую.

Я всплеснула руками, едва сдерживая издевательский смех.

— Узнаю богатыря! — сарказм утаить не вышло. — Девке горе, её нечисть поворовала, бесчинства всякие с ней творит, а ему знай одно надо: полцарства да коня подавай. Ну и царевну в жёны, чего уж.

— Не трепли, о чём не знаешь! — рыкнул Елисей, но с места не двинулся, расправой не грозил. Только кулаки сжал. — Я люблю её. Давно полюбил, едва первый раз в окошко терема увидал. И спасу её, даже если она не захочет за меня выйти. Не корысть и скверна меня ведёт. А светлый лик Лады.

Ой, дурак! Я аж глаза закатила. Что любит — верила, но как Ладу помянул, так расхохотаться захотелось. Знал бы ты, молодец, что эта сила с тебя потребует, коли за ней пойдёшь! Лада не только нежная и ласковая к влюблённым. Правда, заботой окружит, дарами осыплет. Но если ты хоть на шерстиночку любовь предашь, небо с овчинку тебе покажется — так Лада в оборот возьмёт. Изменников в деревья оборотит, предавших безумием накажет. Видела я, как эта ласковая дева серчает — одного раза мне вполне хватило.

— Значит, любишь, — резюмировала я, присаживаясь на лавку и подпирая челюсть ладонью. — И готов на всё что угодно для спасения Красавы. Так?

Челюсть Елисея закаменела, плечи расправились ещё больше.

— Какие условия, баба Яга? Что ты хочешь за то, чтобы провести меня в иной мир?

Смотреть на него было интересно. Хотелось знать, до какого порога его идеализм доходит, насколько крепко он верит в то, что там, у людей, лишь хорошее, а за дверью моей избушки — лишь плохое. Есть ли шанс, что его ум гибок, а не только мускул силён? Да и есть ли он — ум тот, или только лозунги да общепринятые истины.

— Условия простые, — сообщила я. — Как только мы определим, куда конкретно в Навьем царстве тебе нужно попасть, я назначаю цену. Ты отдаёшь мне навечно что-то, что тебе самому нужно. Что это будет — я говорю. Ты или соглашаешься, или нет. Если бьём по рукам, то я тебе подарочек с собой дам. Он тебе непременно понадобится, но вот сумеешь ты им воспользоваться или нет — то мне неведомо.

— Звучит как невыгодная сделка, — негромко сказал Елисей.

— Отчего невыгодная? — удивилась я. — Очень даже. Мне так точно выгодно будет.

Усмехнувшись как можно более мерзко, я потёрла ладони друг о друга. Понимала, что специально провоцирую, но уж очень было интересно узнать, что за птица тут ко мне залетела.

Кстати о птицах. Воробей словно вспомнил, что он тут не просто приживалка, а рабочая сила на довольствии, демонстративно сделал круг почёта по комнате и присел мне на плечо.

— Это питомец твой, что ли? — Елисей кивнул на Шныря.

— Угу, — равнодушно ответила я: понимала, что он время тянет, прежде чем дальше важные вопросы задавать.

— А разве у Бабы Яги не кошка чёрная должна быть? — поддел он с ленцой. — Или хотя б ворон?

— А разве добры молодцы не сами девиц спасать должны? — фыркнула я. — Или хотя б без помощи нечистой силы?

— Справедливо, — согласился он. И не стал больше медлить. — Хорошо, условия твои мне хоть и не очень понятны, но в процессе разберёмся. Красаву похитил Змей Горыныч, а значит, к нему мне надо идти.

Я снова фыркнула, на этот раз весело:

— Враньё, Елисеюшка! Поверь, не он это…

Мужчина нахмурился и очень внимательно на меня глянул. Очевидно, тут же вспыхнуло недоверие к нечисти, и он начал меня тоже подозревать в краже девицы.

— А ты почём знаешь?

Ох, сказала бы я, почём знаю… Потому что тот самый Горыныч за этим вот столом сидел да на девиц жаловался. Мол, одолели эти красавицы народные, совсем замучали бедного Змея. Письма ему пишут, похитить просят. С тех пор как пошёл слушок, что наш Горыныч дальний родственник дракона заморского, а те, как известно, все до единого неприлично богаты. Вот и провели аналогию ушлые да незамужние, решили, что и у нашего Змея сокровищница иметься должна, а значит, жизнь с ним грозит самая безбедная. А уж когда кто-то проболтался, что в парня молодого Змей перекидываться умеет, так и вовсе все как с цепи сорвались. Богатый и человекообразный — чем не партия?

«Чара, ну что мне делать? — прихлёбывая травяной чай, жаловался бедняга. — Мне ж их столько не нужно. А они лезут прямо пачками. Я вообще хотел немного передышку взять, от любовей этих отдохнуть».

Ну я и посоветовала ему в странствия отправиться. Мир поглядеть, родственников заморских навестить, опять же. Может, уму-разуму у них поучиться. А то не Змей, а позорище. Девицы его, видите ли, одолели.

Так что очень сомневаюсь, что с собой в дорогу он решил взять не запас угля от урчания в животе, а Красаву эту, дочку Дивногородскую.

— Знаю — и всё, — отрезала я, поднимая глаза на Елисея. — Но ты мне вправе не верить. Так решай сам. Надо — к Горынычу отправлю, но пеняй на себя, я предупреждала, что не он это.

Он буравил моё лицо взглядом, словно в душу хотел заглянуть, но ему до моей души не добраться. Было любопытно: на своём стоять будет, или мне рискнёт довериться? Я себе тоже позволила его поразглядывать. И брови, собравшие меж собой складку, и кожу чистую, и губы решительные. И даже уже придумала, что за плату с него взять.

— Хорошо, — сказал вдруг Елисей. — Если не Горыныч, то кто?

Я пожала плечами:

— Это я не ведаю. Не слышала ничего давненько. Девица твоя красивая, или душой богата?

На щеках Елисея на мгновение вспыхнул румянец.

— Красивая. Все, кто видел её, — так и скажут.

— Хорошо. — Я ненадолго задумалась. — Красавицами промышляет Кощей обычно. Чудо-юдо может уволочь. Водяник или болотник — вряд ли, но чем чёрт не шутит. О! Вот ещё чёрт может.

Я уставилась на мужчину, понимая, что задача перед ним стоит непростая. По сути, я раскинула перед ним сто дорожек, и ему надо выбрать, куда идти. Он мрачнел с каждой минутой всё больше. Но не сдавался, что внушало уважение. И я решила сжалиться над ним. Вздохнула и сказала:

— Ладно, так и быть. В виде исключения, могу дать тебе свой подарочек до перехода, а не после. Дам тебе волшебную чашу. Ты её водой свежей наполнишь и в светлицу своей Красавы занесёшь. И от того, какого цвета вода станет, будет ясно, кто в той комнате из нечисти бывал.

Я ждала, что он обрадуется, но взгляд Елисея стал ещё внимательней.

— И что ты за это хочешь?

Умненький оказался молодец. Даже удивительно.

— А за это ты обещаешь мне плату свою внести без торга и сразу, как только выяснишь, кто похититель.

Он выпрямил спину почти до хруста, решительно вздёрнув подбородок:

— Что за плату ты назначишь?

Я откинулась на спинку стула, хоть горб и мешал, специально пожамкала губами и сказала, медленно, растягивая слова:

— Хочу, чтобы ты поцеловал меня, добрый молодец. В губы, по-настоящему. Как муж жену в спальне целует.

Порыв отшатнуться у него был. Мышцы напряглись, руки сжались, на лице омерзение проскочило. Побледнел даже как будто. Но он справился с собой, глубоко вздохнул и сказал то, что я не ожидала услышать:

— И что ты через это получишь?

Голос был тихий, без надлома и нервов. Но я была поражена, словно он заорал. Как догадался? Как понял, что поцелуй — лишь средство для достижения моей цели?

Мне вовсе не нужна была мужская ласка. Не буду лукавить, целовать такого красавчика будет приятно, но цель совсем в другом. Сразу, как увидела его, поняла: мне нужна такая личина. В моём арсенале нет молодого сильного мужчины, а это и в быту было бы совсем не лишним, а уж в самой работе и вовсе почти необходимость. Я уже представляла, как перекидываюсь в богатыря — и все девицы, что захотят через мою дверь идти, отдадут мне не только что я прошу, но и сверху ещё предложат.

А личину я могу взять лишь по полному согласию человека и через глубокий поцелуй.

Выходит, я немного недооценила ум Елисея. Это было неприятно, но безусловно интриговало.

— Облик твой получу, — не стала кривить душой я. — Смогу прятаться за ним, если нужда будет.

— Что я при этом потеряю?

— Ничего. Ну, только если желание целовать ещё кого-то кроме меня.

Вот тут он вздрогнул и побледнел. А я испытала мстительное мелкое удовольствие. Навыки бабы Яги терять нельзя. Иначе люди вообще перестанут бояться.

Елисей смотрел на меня во все глаза, силясь понять, правду я говорю или вру. Его можно было понять: спасать свою красавицу-девицу, потеряв способность получать удовольствие от ласк — это такое себе приключение. Я позволила ему немного повариться в котле сомнений, но потом благородно спасла:

— Да шучу я! Ничего не потеряешь. Ну разве что знать будешь, что где-то может твой двойник с людьми разговаривать да дела всякие совершать. Но я отсюда никуда не пропаду, так что можешь быть уверен, что лишь на межмирные дела твой лик пущу. Душегубства совершать не стану.

Он ещё немного посмотрел на меня, потом перевёл взгляд в окно и сказал:

— Договорились.

Стоя на крыльце избы, мы со Шнырём провожали Елисея глазами. Он шёл, приминая снег, по своим же следам, унося под мышкой волшебную чашу. Не оборачивался — знал, что слежу. И не хотел показывать своих сомнений. Хотя, кто знает, может, и нет у него никаких сомнений.

— Думаешь, вернётся? — спросил Шнырь.

Я пожала плечами.

— Может, и нет. Если сильно ушлый, то попробует через другую Бабу Ягу в тот мир пойти и с ней сторговаться получше. Но дотуда пять дней пехом. За это время его Красава может уже и не его стать…