Глава 3

— Легче, Ланат! Легче! Ерофей, меч не топор. Не руби, а рази! Не спите, нападайте!

Дамир, сожалея о двух занятиях, что мы пропустили, гонял нас с царевичем, заставляя наверстать упущенное. Воины охраны, привыкшие к нашим тренировкам и занятые привычными делами, почти не обращали на нас внимания, зато Хьярти не сводил с Дамира глаз.

Заметила я его случайно, когда мастер, отодвинув меня в сторону, стал показывать царевичу особо замысловатый приём. Норманн смотрел на наши упражнения с таким удивлением, что заставил меня рассмеяться. Но, получив от Дамира чувствительный шлепок по попе плоской стороной каскары, я тут же забыла о наблюдателе.

— Не отвлекайся! К бою!

И вновь я воплощённое внимание и полностью сосредоточена на противнике.

— Не стойте, двигайтесь, живее!

Когда мастер объявил об окончании занятия, я готова была бессильно упасть на землю и не вставать до утра, но тут к нам подошёл Хьярти. Протягивая мне пучок из стебельков нескольких лесных цветов, растущих в изобилии вокруг стоянки, он начал что-то горячо говорить на своём непонятном языке. Хорошо, что Ерофей не успел отойти далеко. Выслушав парня, он, едва сдерживая улыбку, перевёл мне:

— Хьярти говорит, что ты земное воплощение валькирии — небесной девы-воительницы, прилетающей на помощь воям, сражающимся за правое дело. А когда храбрец падёт с мечом в руке, они провожают его в Вальхаллу — небесные чертоги, где герои после смерти пируют и сражаются друг с другом, показывая свою удаль, после чего вновь пируют рядом с Одином. Ещё он говорит: ты так прекрасна, что он готов сопровождать тебя, защищая мечом и щитом, хоть на край света. И очень сожалеет о том, что не скальд и не может воспеть тебя в стихах, — переведя всё это, Ерофей склонился к моему уху и добавил от себя: — Ланат, парень влюбился по уши. Присмотрись к нему.

После чего ободряюще хлопнул Хьярти по плечу, что-то сказал ему и ушёл вслед за Дамиром.

Растерянно теребя цветочные стебли, я не знала, что делать. Ответить не могу — языка не знаю, молча уйти — невежливо. Улыбнулась, тряхнула цветами и сказала по-русски:

— Спасибо.

Смущена я была до крайности. Никто и никогда не говорил мне таких слов. Цветы дарить в нашем городе было не принято. А тут всё разом. Придумал же — валькирия…

Мы молча шли к костру, где кашевары уже накладывали в миски всем желающим аппетитно пахнувшее варево. Забыв об усталости, я пыталась справиться со своим смятением, но получалось плохо.

А утром норманн присоединился к нашим занятиям. Бегал, с мечом кувыркался через голову, подтягивался и отжимался, повторяя то, что делали мы. А вот его манера боя разнилась даже с тем, что в первые дни показывал Ерофей. В том, что делал Хьярти, полностью отсутствовали изящество и лёгкость — парень пытался поразить противника нахрапом и силой.

— Прёт как бык, — едва заметно морщился Дамир от столь примитивного стиля боя, но нового ученика не погнал, лишь задумался о том, как вплести в норманнскую прямолинейность утончённые приёмы танца.

Поставив парней в пару, он со стороны наблюдал, как сходятся противники, как скрещивают мечи, как выходят из схватки. В зависимости от результатов хвалил или поправлял, или показывал, как эффективнее провести приём. Как ни старался Ерофей, но Хьярти скоро догнал его. Было видно, что, несмотря на все недостатки, норманн прирождённый боец и победить его не так просто.

С появлением нового ученика Дамир, и без того мало обращавший на меня внимание, отдалился ещё больше. Оно и понятно — от меня не потребуешь того, что могут сделать молодые сильные мужчины. Да и никто мои занятия всерьёз не принимал: не женское это дело — мечом махать. Однажды кто-то из охранников даже попросил порты ему зашить. Но, увидев мою надменно приподнятую бровь, вздёрнутый подбородок и хищный прищур глаз, мужчина отступил, бормоча себе под нос:

— Кошка дикая, а не девка!

А я, кажется, впервые всерьёз задумалась о том, куда и в качестве кого я еду в этом караване. Сопровождаю Дамира? Так он от меня отказался. Не нужна я ему ни как служанка, ни как наложница. Похоже, еду по привычке, боясь остановиться и задуматься о будущем. Только что я ищу так далеко от родного дома в этих неприветливых, суровых краях?

Чем выше по реке поднимались наши кораблики, тем холоднее становилось. Хоть лёд и сошёл, но по утрам вдоль берега на воде появлялся тонкое кружево прозрачного, хрупкого льда. И пусть солнце на небосводе держалось большую часть суток, оставляя ночной тьме всего три-четыре часа, тепла оно давало мало. Я устала от невероятного количества одежды, которое приходилось надевать, чтобы не мёрзнуть, но иначе согреться на реке, открытой всем ветрам, было невозможно.

— Как здесь люди живут? — однажды воскликнула я, когда внезапно налетевшая туча просыпалась на караван частыми мелкими льдинками.

— По-разному, — ответил услышавший моё восклицание Ерофей. — Человек ко всему привыкает. Сейчас хоть солнце есть, а вот зимой световой день в этих краях короткий, словно клюв у воробья. Ровно как ночь сейчас. А подальше, где дом Хьярти, и того меньше.

— Я читала о таком, но думала, что это враки… — потерянно взглянула я на царевича. — Разве можно без солнечного тепла и света жить?

Ерофей пожал плечами:

— Живут. Ты об этом лучше у самого парня расспроси. Он точнее расскажет.

Хьярти, услышав своё имя, подошел к нам и что-то спросил у посла. Тот ответил и кивнул на меня, а мне посоветовал:

— Ты взяла бы свой артефакт да поговорила с парнем толком.

— Да, край, где я родился, суров. Жизнь там непроста, но мало кто без веской причины захочет покинуть родной фьорд. Я не был дома две луны, но уже скучаю по нашим скалам, по соснам, что достают вершинами до облаков, по беспокойным крикам чаек, живущих на пустынных берегах. Как мне хочется встать с тобой на высоком утёсе и показать красоту необъятного простора нашего моря, что раскинулось до самого неба. Вдохнуть полной грудью холодный ветер, что готов сорвать с плеч тёплый плед, сотканный матерью. Растереть в руках ячменный колос и порадоваться будущему пиву, которое сварят на праздник смены года.

Я слушала восторженный рассказ норманна и понимала, что не смогу я жить в том суровом краю. И не оттого, что боюсь трудностей — просто я умру без тепла и солнца. А чтобы любить всё то, о чём повествует Хьярти, необходимо, чтобы не одно поколение предков прожило на берегах холодного моря.

— Ты загрустила, — вдруг прервал свой рассказ парень. — Вспомнила дом? Может быть, расскажешь?

Но я только отрицательно покачала головой.

— Как-нибудь в другой раз… Не хочу душу тревожить, — отозвалась я, стараясь незаметно вытереть слёзы.

Наверное, надо было послушать Дарью и остаться в Светлобожске, но непонятное упрямство толкнуло меня продолжить путешествие на край света. Однако, когда до желаемого осталось недалеко и недолго, я поняла, что не хочу плыть дальше. Да вот только не повернёшь лодьи назад, и пешком обратно не вернуться.

— Дарья — это кто? — спросил Хьярти.

После этого вопроса я осознала, что всё своё отчаяние проговорила вслух.

— Жена Ерофея. Они недавно поженились, но его по службе с посольством отправили, — объяснила, шмыгнув носом. Мне было неловко за свои слова, и я, помолчав немного, попросила: — Прости, что вывалила на тебя все свои страдания. Как видишь, я вовсе не валькирия, а обычная глупая девчонка, попавшая в колесо судьбы. Бегу изо всех сил, чтобы кости не переломало, а куда и зачем — не знаю.

— К морю нашему точно не хочешь? — внимательно глядя мне в лицо, спросил норманн.

— Точно не хочу, — решительно тряхнула я головой. — Будь у меня такая возможность, я бы в Херсонесе жить осталась. Мы там с Дамиром всего-то три дня были, но город мне понравился. Море тёплое, дома белые, деревья тенистые и садики почти у каждого дома. Вот только боюсь, что это такое же глупое желание, как побывать на краю света. Да и что я там делать буду? Разве служанкой в богатый дом устроиться или телохранительницей к матроне какой. Я же ничего толком делать не умею.

Хьярти смотрел на меня как-то странно. После моего решительного отказа увидеть фьорды северного моря он нахмурился, но, услышав о Херсонесе, посветлел лицом и даже повеселел. На мою задумку стать телохранительницей фыркнул, но смеяться не стал. Вскоре отдал мне свою часть артефакта, кивнул ободряюще и пошёл к кормщику.

А я осталась размышлять в одиночестве о своей нелепой судьбе.