Глава 32. Страх, отчаяние, надежда.

Элизабет, словно прикованная, застыла у дверей реанимации, время потеряло очертания. Мимо сновали врачи, тени скользили по стенам, но она оставалась неподвижной статуей скорби. В какой-то момент рядом возник Роуз, уже освобожденный от следов недавней трагедии – чистый, умытый, переодетый.

– Тебе нужно домой, Лиз, – тихо произнес он, кладя тяжелую руку на ее плечо. – Приди в себя. Я позвоню, как только он очнется.

– Нет, – отрезала она, в ее голосе звенела сталь. – Я не уйду. Что с Платом? – внезапный вопрос, как удар хлыста, заставил Роуза вздрогнуть.

– Он мертв.

Элизабет коротко кивнула, и в этом кивке было что-то жуткое, отрешенное. Да, так было лучше. Так ей, определенно, было легче.

Блейк вздохнул. Он понимал ее отчаяние, ее потребность быть рядом, но видел и ее измученный вид. Ей нужно было хоть немного отдохнуть, собраться с силами, чтобы выдержать предстоящее.

– Лизи, я понимаю. Но ты ничего не сможешь сделать здесь. Тебе нужно поесть, принять душ, хоть немного поспать. Дэйтону нужна сильная ты, а не тень. Пожалуйста, сделай это для него.

Ее глаза, красные от слез, уставились на него с болезненной мольбой. Она словно боролась сама с собой, разрываясь между желанием остаться и пониманием его слов. Блейк видел, как тяжело ей дается это решение, и сжал ее плечо в ободряющем жесте.

Спустя, казалось, целую вечность, Элизабет слабо кивнула. В ее глазах не было ни капли надежды, лишь глубокая, всепоглощающая усталость. Она позволила Блейку увести себя, словно сломленную куклу, не оказывая никакого сопротивления. Каждый шаг давался ей с трудом, словно она несла на своих плечах непосильную ношу. Ноша эта называлась страхом – страхом потерять навсегда ту любовь, что озаряла ее жизнь, страхом остаться одной в этом холодном, безжалостном мире. И Блейк, идя рядом, чувствовал эту ношу, эту боль, как свою собственную, и в душе молил лишь об одном: чтобы Дэйтон выжил. Чтобы Элизабет снова смогла улыбаться, чтобы в ее глазах вновь зажегся свет жизни.

Блейк молча вел ее по коридору, стараясь идти медленно, чтобы не причинять ей дополнительных страданий. Каждый ее вздох отдавался у него в груди болезненным эхом. Он чувствовал, как ее сердце кровоточит, как рушится ее мир, и знал, что никакие слова не смогут сейчас утешить ее. Лишь время, да и то, если случится чудо.

Они вышли на улицу, и холодный воздух хлестнул по лицу Элизабет, словно ледяная пощечина, отрезвляя, но не проникая в кокон ее горя. Она оставалась заключенной в нем, непроницаемая для жалости и утешений.

– Я вернусь через час, – прошептала Лизи, взгляд ее был пуст и отстранен.

Роуз понял: спорить – все равно что пытаться сдвинуть гору. Бесполезно.

Девушка нырнула в первое попавшееся такси и назвала адрес. Дома ее ждала облегчающая пустота: Шерил не было. Элизабет не знала, как объяснить подруге, что из-за нее Дэйтон балансирует на самой грани.

Под душем она яростно терла кожу, смывая с рук и груди кровь любимого, словно стирая клеймо вины. Переодевшись, она села у окна, утопая в предрассветной тишине. Город еще дремал, укутанный в серую дымку, а Лизи не представляла, как сомкнуть веки. Даже моргая, она видела лишь одно: мертвенно-бледное лицо Дэйтона, белое, как погребальный саван.

Дверь распахнулась, впуская вихрь рыжих волос и обеспокоенное лицо Шерил, а следом вошел Деклан.

– Лизи! Как ты? – рыжая копна едва не коснулась лица Элизабет. – Как Дэйтон? Что говорят врачи?

– Да не сыпь ты соль на рану! – прошипел на удивление спокойный Дек. Элизабет всегда казалось, что из них двоих он самый эмоциональный, но, видимо, в критических ситуациях в нем просыпался не по годам рассудительный взрослый. – Сейчас поедем в больницу, и все узнаем. Лизи, как ты?

Он опустился напротив Элизабет, и его карие глаза, полные тревоги, заглянули ей в самую душу. Ответом были лишь слезы, безудержным потоком льющиеся из глаз. Деклан обнял девушку, прижимая к себе.

– Это я виновата, – шептала она, словно заведенная, повторяя эту фразу в его шею. Словно мантру, словно заклинание, словно ставя на себе клеймо.

– Ты ни в чем не виновата, – Деклан отстранился, чтобы еще раз заглянуть в ее полные отчаяния глаза.

Шерил и Деклан помогли Элизабет собраться, и вскоре они уже мчались в больницу, словно преследуемые тенью неотвратимости. У палаты, как и обещал, их ждал Роуз, – еще одна фигура, застывшая в ожидании развязки. Теперь их четверо стояли у холодного, прозрачного стекла, и каждый был опутан колючей проволокой сожалений. Деклан терзался мыслью, что брат, предчувствуя опасность, не взял его с собой. Блейк винил себя за то, что не успел, не смог уберечь друга от роковой пули. Шерил жалела о минутах, не подаренных старшему из близнецов. А Элизабет… ее сердце разрывалось от невысказанного. Всего одно слово, короткое, но такое всеобъемлющее, застряло в горле, словно камень.

Она беспощадно корила себя. Он лежал там, в багровом озере собственной крови, не ведая о том, что она была готова не просто разделить с ним жизнь, но и отдать свою, не задумываясь, в обмен на его.

– К нему можно? – Голос Элизабет прозвучал чужим, словно эхо из другого мира.

– Думаю, тебе разрешат, – Деклан тихо проговорил, поглаживая ее спину, словно пытаясь унять дрожь. – Я договорюсь.

И, оставив их, он пошел на поиски врача, словно в этой суете заключался шанс отсрочить неизбежное.

Элизабет робко ступила в палату, и первое, что она сделала – подошла к больничной койке и невесомо коснулась губами лба Дэйтона. Леденящий холод отступил, и это бесконечно обрадовало ее. Присев на краешек кушетки, она нежно взяла его ладонь в свою. Взгляд Лизи вновь упал на кольцо на пальце – символ его любви, его предложения, и предательские слезы, как хрустальные бусины, покатились по щекам.

– Дэйтон, молю, открой глаза, – прошептала она, сжимая его руку. – Я люблю тебя, слышишь? Безумно люблю… Прости, что тогда не ответила сразу, но я говорю сейчас, слышишь меня? Я согласна. Согласна стать твоей женой и прожить с тобой до последнего вздоха. Согласна разделить с тобой и радость, и горе. Только будь рядом, прошу тебя, не покидай меня…

Тишина в палате давила на уши, казалось, она материальна, ее можно потрогать. Только писк аппаратуры жизнеобеспечения нарушал эту гнетущую тишину, напоминая о хрупкой грани между жизнью и смертью. Лизи вглядывалась в его лицо, пытаясь уловить хоть малейший признак жизни, надеясь увидеть дрожание ресниц, слабую улыбку, любое движение, которое бы говорило о том, что он слышит ее, чувствует ее любовь.

– Пожалуйста, Дэйтон, – всхлипнула она, – не заставляй меня жить без тебя. Ты – мой свет, моя опора, моя самая большая любовь. Я не знаю, как жить в мире, где нет тебя. Прошу, вернись ко мне. Вернись к нам.

Ее пальцы крепче сжали его руку, словно пытаясь передать ему свою энергию, свою любовь, свою надежду. Элизабет чувствовала, как внутри все сжимается от боли и отчаяния, но не позволяла себе сломаться. Она знала, что должна быть сильной ради него, должна бороться за него до последнего вздоха. Ведь любовь – это самая сильная сила во вселенной, и она верила, что ее любви хватит, чтобы вернуть его к жизни.

Вдруг, словно в ответ на ее мольбу, Лизи почувствовала слабое движение в его руке. Ее сердце замерло, а потом бешено заколотилось в груди. Она впилась взглядом в его лицо, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть это чудо. И вот, веки его дрогнули, а потом медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, приоткрылись. Его взгляд был затуманенным и пустым, но в нем промелькнуло что-то, что заставило ее сердце подпрыгнуть от радости.

– Дэйтон? – прошептала она, боясь поверить своим глазам. – Ты слышишь меня?

Он моргнул, а затем его губы тронула слабая, едва заметная улыбка. Слезы радости хлынули из ее глаз, орошая его руку. Она прижалась к нему, целуя его лицо, шею, руки, каждое доступное место, словно боясь, что он снова исчезнет.

– Я здесь, – прохрипел он, его голос был слабым и дрожащим.

Эти слова были музыкой для ее ушей, самым прекрасным звуком, который Элизабет когда-либо слышала. Он вернулся. Он снова был с ней. Ее молитвы были услышаны.

– Позовите врача! - крикнула Элизабет куда-то в дверь.

В палату ворвались врачи, и Элизабет отступила, позволяя им делать свою работу. Вместе с ними вошел и Деклан. Они наблюдали, как медперсонал суетится вокруг Дэйтона, проверяют его пульс, давление, подключают какие-то трубки и датчики. Каждое их действие, каждое слово было для нее как молитва, как надежда на лучшее. Лизи стояла в стороне, дрожа всем телом, но не от холода, а от переполняющих ее чувств. Страх, отчаяние, надежда и, наконец, безграничная радость – все смешалось в ней в один огромный клубок эмоций.

Когда врачи закончили осмотр и заверили их, что состояние Дэйтона стабильное, Элизабет снова подошла к нему. Она взяла его руку в свою и нежно погладила ее. Он смотрел на нее своими все еще слабыми, но уже такими родными глазами. В них читалась любовь, благодарность и какое-то невыразимое облегчение.

– Я так люблю тебя, – прошептала она, и слезы снова потекли по ее щекам. – Я думала, что потеряла тебя.

– Я тоже люблю тебя, – ответил он, его голос был чуть громче, чем в первый раз. – Я не хотел оставлять тебя.

Она склонилась к нему и нежно поцеловала его в губы. В этом поцелуе была вся ее любовь, вся ее преданность, вся ее благодарность за то, что он вернулся. Она знала, что впереди их ждет долгий путь восстановления, но она была готова пройти его вместе с ним, рука об руку, поддерживая его и любя его всем своим сердцем. Ведь их любовь была сильнее смерти, сильнее любой болезни, сильнее всего, что могло бы их разлучить.