Глава 10

2003 год

Эльвира уже давно уехала из тёткиной квартиры, а я сидела в просторном зале, на краю дивана рядом с неразобранной сумкой и рассматривала интерьер. Мебель и мягкий уголок были тёмно-серого цвета, пол светлый, а вот обои были синие. Может, я ничего не смыслю в этом, но с обоями явный перебор. Шторы тяжёлые, с ламбрекенами и массой каких-то верёвок с крупными кистями. Но самой нелепой была люстра. Кажется, подобное «великолепие» висит в нашем дворце культуры. Я сижу в одиночестве уже давно и, по-моему, обо мне все забыли. Значит, пора уже напомнить о себе, а не изображать полумёртвую, сиротливую овцу — «с волками жить…», как говорится.

Тётку я обнаружила в кухне, где она, приложив телефонную трубку к уху, рассказывала некой Аллусику, в какой невыносимой атмосфере ей теперь приходится жить, приняв на попечение невежественную, необразованную дворняжку.

Это она обо мне, что ли? Ну, что же, не буду её разубеждать. Я прошла к столу и плюхнулась на стул, создавая как можно больше шума. Тётка заткнулась на полуслове и оторопело уставилась на меня — ну, истинная горгулья. Я подарила ей очаровательную улыбку, мол, вы говорите, не отвлекайтесь.

— Аллусик, я тебе позже перезвоню. — Тётка отложила трубку и свирепо рявкнула: — Ты что тут подслушиваешь, тебя стучать не учили?

— Во-первых, тётя Надя, дверь была открыта, а во-вторых, Вы забыли мне показать, где я могу разложить свои вещи, и они до сих пор мнутся в дорожной сумке.

— Да ты, соплячка, как со мной разговариваешь? Какая я тебе тётя Надя? А для твоих обносков у меня нет свободного места. — Тётка аж вся покраснела от злости, а я невозмутимо ответила:

— А у Вас, тётушка, и для меня места нет, тогда зачем я здесь? Если кому-то это нужно, то уж точно не мне. Ну, а раз уж я тут, то будьте добры, покажите куда сложить и развесить мои немногочисленные обноски, а я, так уж и быть, избавлю Вас от общества необразованной дворняжки.

Я смотрела на тётку невинными глазами, а у самой дрожали внутренности от гнева и ненависти к этой бессердечной гадине. Горгулья, совсем не ожидавшая такой наглости от ранее тихой сиротки, явно опешила.

— Да я тебя, паршивка, сдам в детский дом, там и будешь права качать, — заверещала она, и искажённое злобой лицо пошло пятнами.

— Да, сделайте мне, пожалуйста, такое одолжение, сдайте меня поскорее, а то у меня аллергия на Вашу люстру.

И зачем я ей про люстру брякнула?

Не знаю, чем бы всё закончилось, но на тёткин визг прибежал встревоженный Пухляк.

— Надюша, что случилось, почему ты кричала?

Вслед за отцом в кухню впорхнула писклявая Моль и выпучила на меня свои водянистые глазки.

— Эдуард Алексеевич, я очень долго ждала, что мне покажут, куда сложить мои вещи и зашла спросить об этом свою тётю, — дала я вполне исчерпывающий ответ, и Пухляк вопросительно уставился на жену.

— Эдичка, ты просто не слышал, как эта оборванка разговаривала. Она назвала меня тётушкой, вошла без стука и требует место для своего барахла. — Объяснения тётки выглядели явно не в её пользу и Пухляк озадаченно нахмурился.

— Мам, а у нас есть йогурт? — раздался противный голос.

«Время полдника в дурдоме» — подумала я. После тёткиных нелогичных оправданий вопрос этого бледного недоразумения был, как пук в лужу. Пухляк, видимо, давно адаптированный к подобным аттракционам, наконец, заявил:

— Наденька, почему бы тебе не показать Диане, где ей можно разместить свои вещи, она ведь не может держать их в сумке. Ну, что ты так разволновалась, дорогая? — он бережно взял жену за плечи и ласково обратился к дочери: — Снежок, а ты открой холодильник и посмотри, есть ли там йогурт.

Таким образом, глава семейства спокойно и без суеты разрешил все вопросы. А куда же Артурчика унесло, почему он-то не участвует в семейном совете?

Спустя час мои вещи были разложены в шкафу на единственной выделенной для меня полке, и навешаны друг на друга на единственной вешалке. Хорошо, что вещей у меня с собой немного и большая их часть осталась у бабки.

В десять вечера я выключила в зале свет, плотно прикрыла дверь и легла в постель. Из коридора донеслось возмущённое:

— Ну и что, Эдик, ты считаешь, что это нормально? Нам что теперь, и телевизор не посмотреть, и к компьютеру не подойти?

— Почему, Надюш?

— Эта девка закрылась в нашем зале и выключила свет. Ты считаешь это нормальным?

— Наденька, но ведь уже поздно, а ей в школу рано вставать и ехать далеко.

— Эдик, ты совсем ничего не понимаешь, да? Может, тебя вообще всё устраивает? И где, кстати, Артур, позвони ему. Я не удивлюсь, если он из-за этой не хочет домой возвращаться.

Я проснулась от боли в ноге. В комнате ярко горел свет и работал телевизор, а поверх одеяла, прямо на моих ногах расположился Артурчик с пакетом чипсов, крошки от которых захламили всю мою постель, оставляя жирные пятна.

— Ты что творишь, придурок, ничего, что я здесь сплю? — я выдернула ноги из-под задницы оборзевшего братца. Ничего себе, гостеприимство.

— В отличие от тебя, овца приблудная, я у себя дома, на собственном диване и смотрю, кстати, свой телевизор, — зло прошипел этот дурень.

Часы на стене показывали начало первого, и я поняла, что мне будет гораздо сложнее в этой семье, чем я предполагала изначально. Тогда я попыталась сменить тактику и заговорила вполне миролюбиво:

— Артур, послушай, не моё было решение переехать к вам, и мне находиться здесь не нравится, может быть, больше, чем тебе меня видеть. Но так уж вышло, и ни я, ни ты изменить этого пока не можем. А поэтому давай попытаемся смириться хотя бы на время.

Артур подскочил так, будто его ужалили в зад.

— Мириться с тобой, грязная нищебродка? Ну, уж нет! Ты кто такая, чтобы диктовать, что мне делать в собственном доме? И какое ты право имеешь здесь свой рот разевать, вонючая приживалка? Развалилась тут, мебель нашу пачкаешь. Твоё место на помойке, чурка безродная, поняла?

Это было не просто обидно, а настолько оглушительно, что я не представляла, как реагировать. Я за всю свою жизнь не слышала столько изощрённых оскорблений в свой адрес, как здесь — в этой семье.

— Ты глухая? Я спросил, ты меня поняла?

А я молча смотрела в глаза этому злобному чудовищу и не понимала. Да как это можно понять и что ответить?

— Ты, овца дебильная, язык проглотила или в уши долбишься? — он завёлся ещё сильнее.

Я продолжала упрямо молчать в надежде, что этому уроду надоест распаляться, и он уйдёт. Но я ошиблась. Не дождавшись ответа, Артур схватил меня за косу и изо всех сил сдёрнул с дивана. От неожиданности я выставила вперёд руки и тут же услышала противный хруст.

Лёжа на полу, я тихо заскулила от нестерпимой боли. Артур тут же отскочил от меня и зашипел:

— Заткнись, дура, я тебя не трогал, сама с дивана навернулась. Заткнись, сказал!

Но меня и так почти не было слышно, а тихие стоны я сдержать была просто не в силах. Опершись на правую руку, я поднялась с пола. Кисть левой руки выглядела странно вывернутой. Что же мне делать? В глазах моего мучителя промелькнул испуг.

— Ты сама, — злобно напомнил он и быстро покинул комнату.

И как же я теперь с такой рукой?

Больше уснуть я не смогла. Пару раз проваливалась в сон, но резкая боль беспощадно выдёргивала меня в реальность. В пять утра прозвонил будильник — наконец-то. Я встала и потихоньку прокралась в ванную. В том, что рука сломана, не было никаких сомнений — она посинела, увеличилась почти вдвое и боль была страшная. Я стиснула зубы, чтобы не издавать звуков.

На сборы в школу времени ушло много, о завтраке даже и думать было нечего — и так уже опаздываю. Новая проблема нарисовалась перед выходом — кто за мной дверь закроет? Во сколько вообще это семейство просыпается? Уже начало седьмого, и сколько ещё мне ждать? К счастью, ждать долго не пришлось. Из недр огромной квартиры показался пошатывающийся полусонный Пухляк в смешной полосатой пижаме, видимо, полз в туалет. Заметив меня, стоявшую у входной двери при полном параде, он вздрогнул от неожиданности.

— Ты чего тут? — прошептал Пухляк, подслеповато щурясь.

— Я уже в школу опаздываю, а ехать далеко. Вот и стою, жду, кто за мной дверь закроет.

— А, да, извини, что-то мы не подумали об этом, решим обязательно. Ну, давай, счастливо тебе, — проговорил простодушный дядечка, выпуская меня из квартиры. Знал бы он, как мне уже посчастливилось, спасибо за это его сыночку. И как он только живёт в этом гадюшнике?

*****

Пропустив уже четвёртую, набитую битком, маршрутку, я поняла, что в школу безнадёжно опоздала, а лезть в эту давиловку с больной рукой я не рискну. С трудом достав телефон, набрала Шерхана. Он ответил сразу:

— Диана, что случилось? — в его голосе столько было тревоги и участия, что я проглотила все заготовленные слова и просто разревелась. — Диана, где ты, скажи мне, пожалуйста!

Сквозь рыдания мне удалось выдавить:

— Я на остановке «Молодёжная», я сломала руку и не могу уехать.

— Господи, Диана, что ты там забыла? Ох, да какая разница, тебе же надо срочно в травмпункт. Так, туда-сюда это долго… Я тебе вызову такси к остановке, поедешь в больницу, а я сразу туда, встречу тебя и расплачусь за машину. Назови мне точный адрес, где ты находишься.

*****

Подъезжая в такси к детской больнице, я уже издалека заметила мощную фигуру Шерхана. Он мерил широкими шагами территорию перед приёмным отделением, нетерпеливо поглядывая на часы. Наверное, я оторвала его от важных дел — расхныкалась, как дура. Завидев приближающуюся машину, Шерхан бросился навстречу, сломя голову. А когда я увидела его глаза, полные беспокойства, то снова разревелась, уткнувшись лицом в его грудь и обхватив здоровой рукой его широкий торс.

— Маленькая ты моя девочка, за что же тебе это всё? — горестно выдохнул Шерхан.

*****

Мы вдвоём сидели в маленьком, уютном кафе, где я с волчьим аппетитом уплетала свой завтрак. Перелом оказался со смещением, и носить гипсовую повязку предстояло долго. Точнее станет известно после контрольного снимка. А как же теперь я буду танцевать, как же мой чемпионат?

Шерхану я рассказала всё, кроме подробностей моей травмы. Сказала ему, что упала на ступеньках, ну а как я могла сказать правду? Он начнёт изводить себя, призывать к ответу виновных, а оно мне надо — усугублять своё положение в тылу врага? А так, может, этот придурок Артурчик теперь отстанет от меня.

*****

В девять часов вечера я сидела на лавочке у подъезда ненавистного дома, жалела себя и тихо глотала слёзы. Кто их заметит в темноте? Раньше я редко плакала — мама боялась моих слёз и старалась их не допускать и вовремя успокоить, да и поводов страдать как-то не было. А теперь что? Теперь в моей жизни нет повода не плакать. До моего совершеннолетия целых пять лет, неужели я проведу их здесь, рядом с этими чудовищами? Я должна что-то придумать, чтобы спастись, вырваться из-под их оскорбительной опеки. И слёзы мне ничем не помогут, я ни за что не покажу их этим извергам, не доставлю им такой радости.

Где же ты, мамочка моя, знаешь ли ты, как нужна мне, как мне тебя не хватает? Слышишь, мама, как мне страшно и одиноко? Как мне больно…