Год 1905. Продолжение

— Что теперь будет? — Наталья куталась в шаль, не то от холода, не то от страха и неуверенности, и Аполлону Бенедиктовичу хотелось подойти и погладить ее по голове, успокоить, сказать, что все — чья-то шутка и на самом деле Магдалена жива, а Николай уехал в Погорье. И Олег тоже жив, вот-вот вернется, нужно лишь подождать и поверить. Она бы поверила, по глазам видно: ей очень хочется во что-нибудь поверить, но ведь это же неправда. Олег и Магдалена мертвы, Николай арестован — убийство это вам не драка с поселковым доктором — и Наталья осталась одна в гулком, пустом доме, который как-то сразу стал неуютным и враждебным. Палевич спиной ощущал холодное презрение старых стен. Он здесь остался по просьбе Натальи Камушевская. Ей было страшно и одиноко, наверное, прежде ей не приходилось испытывать подобного одиночества и подобной же растерянности.

— Что теперь будет?

— Суд.

— Вы тоже думаете, что Николя виноват? — Ее пальцы нервно отщипывали от шали маленькие кусочки пуха, скатывали из него шарики и отбрасывали их в сторону. И снова отщипывали — скатывали — отбрасывали.

— А вы?

— Николя любил Магду, а она над ним смеялась. Вечно выставляла этаким мальчишкой, который сам не знает, чего хочет, он же не видел ничего, кроме ее красоты. Вам ведь она тоже понравилась? Она всем нравилась. И Олегу тоже. Олег был влюблен в нее, хотя обручился с Элизой.

— Почему?

Наталья подняла больные глаза и лишь пожала плечами. Не знает? Странно, в подобном месте все обо всех знают, а уж что касается свадьбы родного брата…

— Отец хотел породниться… И на Элизе настаивал, а Магдалена, она же старая уже.

— Разве? — Палевич не заметил. Хотя, подобная красота не имеет возраста.

— Ей двадцать пять! А… А она даже замужем ни разу не была! Она — распутная, жадная и хитрая! Она… — Наталья прикусила губу. — Вы не слушайте меня, ладно? Я сейчас немного не в себе, говорю разные глупости. Это из-за нервов, понимаете?

— Понимаю.

Палевич очень хорошо понял: пани Наталья к убитой дружеских чувств не испытывала. Но отчего? Ревность к брату? К братьям, которые оба увлеклись одной женщиной? Зависть, ведь саму Наталью Господь красотой не одарил, зато в избытке наградил умом и выдержкой. О, если бы Палевич сам не беседовал с паненкой в момент убийства, он непременно бы заподозрил…

Заподозрил в чем? Убийца арестован, все предельно ясно: Николай под воздействием выпитого впал в неконтролируемую ярость и убил Магдалену. Или не убивал? Все ведь могло быть так, как он говорит: он пошел за Магдаленой, чтобы в очередной раз признаться ей в любви, и обнаружил тело.

Нет, с судом следует обождать. С другой стороны, если допустить, что девушку убил именно Николай, то и смерть старшего из братьев получает свое объяснение. Не было никакого оборотня.

— Его повесят? — Вяло поинтересовалась Наталья. — Скажите, что Николая нельзя вешать, сделайте что-нибудь, умоляю. Я… Я на все согласна, понимаете, на все!

Глаза ее не озера, но море, бескрайнее море цвета стали. Сталь полыхает страхом и болью, оттого становится почти синей. Море предлагает себя. Жертва во искупление, но Палевич не станет принимать ее. Стар он уже, да и не верит ей.

Нет правды в глазах ее.

Тимур

Нет правды в глазах ее. Сумасшедшая зелень плещется, манит малахитовой гладью, так и тянет нырнуть с головой. Нельзя. Нельзя даже думать. А думать хочется, невозможно не думать о том, о чем думать нельзя.

— Ты веришь, что сегодня она позвонит? — Доминика спрашивает просто ради того, чтобы нарушить тишину. — Уже темнеет.

— Боишься?

— Не очень. — Засунув мизинец в рот, она грызет ноготь. Смешная и дурная детская привычка, а Доминика не стесняется. Она даже не замечает. Сказать? Зачем, кому станет легче, если она перестанет грызть ногти? Никому.

— Знаешь, чего я боюсь?

— Чего? — Тимур любуется тем, как нежно, трепетно касаются ее кожи июльские сумерки. Тени, соскальзывая с густой шапки каштановых волос, осторожно гладят щеки, шею и по тонкой нервной жилке, которая бьется в такт сердцу, соскальзывают к ключицам. Они похожи на сложенные крылья, или арки, белый мрамор, слегка подкрашенный ночью. Ника молчит, думает отвечать или нет, наконец, решается.

— Я боюсь, что она не умерла. Понимаешь?

— Не очень.

— Если она умерла, все останется по-старому. Она бросила меня, но не по своей воле. А, если Лара жива, значит, она специально сделала мне больно. Ушла, зная, как плохо мне будет без нее, я же ничего не умела, совсем ничего. Даже суп сварить. И деньги зарабатывать. Я в медицинский поступать хотела. Учится. На врача. И ты тоже… Если она жива, то… Это ведь нечестно, правда?

— Правда. — С ней легко было соглашаться, с собой договорится гораздо труднее. А ведь действительно, если Лара жива, то получается, что он зря сидел. Впрочем, он в любом случае сидел зря, но ее смерть неким странным образом уравновешивала потерянные шесть лет его жизни. Но если Лара жива…

Чушь.

— Уверен? — Сущность решила высунуть любопытный нос наружу. — А ты видел ее мертвой?

Нет, вынужден был признаться Салаватов. Он не видел Лару мертвой. Но ведь Доминика же опознала сестру.

— Доминика заявила, будто бы ты убил Лару. — Сущность зевнула и отвернулась. На этом разговор с самим собой можно было считать оконченным. Ника водила пальцем по столу. Если присмотреться, можно увидеть, как сворачивается-разворачивается спираль. Спираль, насколько Салаватов помнил, означает внутренние проблемы.

— Ты сказал, что Лара была наркоманкой? — Последовал очередной неприятный вопрос. — Почему? Зачем ей, если она и так была особенной? Самой лучшей. Я ее любила.

— И я любил. Но, наверное, ей было мало.

— Наверное. А помнишь, как она танцевала танго? Тогда, на вечеринке? Я напросилась с ней и весь вечер сидела в уголке, боялась, что, если буду мешать, Лара погонит домой. Там пили и курили. А потом Лара закричала, что желает танцевать танго!

Тимур мог добавить некоторые мелкие детали в общую картину, но они, к сожалению, существенно нарушили бы пасторальность истории. Лара была пьяна, она с трудом на ногах держалась, впрочем, подавляющее число приглашенных находились в подобном состоянии. Кто-то блевал в туалете, кто-то с кем-то обнимался в узком темном коридорчике, кто-то курил травку, а еще кто-то орал вслух стихи… Чьи же это были стихи…

Блок. Кажется. И Ларе вдруг приспичило танцевать… Чертово танго.

— Она горела, скользила над землей, она взлетала и падала, она…

Пьяно хохотала, заваливаясь то на один, то на другой бок. Тимуру с трудом удавалось удерживать ее от позорного падения.

— Она была огнем… Воплощением чувственности…

Воплощением стервы. Безжалостная и ранимая. Ангел и демон. Потерянная любовь и несчастное пьяное танго.

— А я так и не научилась танцевать. — Вдруг пожаловалась Ника. Малахитовые глаза в сумерках казались почти черными. — Я пыталась, но не выходило. Сказали, таланта нет. Я ведь бесталанная.

— Кто сказал?

— Все. — Она оглянулась на часы и, убедившись, что до полуночи еще остались минут пятнадцать, продолжила. — И рисовать не умею, и шить, и вязать. Даже готовить. Меня Лара куда только не устраивала, отовсюду выгоняли, потому, что таланта нету.

— Они тебе врали. — Не слишком уверенно заявил Тимур. Кажется, Лара что-то такое упоминала, вроде бы как ее младшая сестренка совсем никакой получилась. Ерунда, Ника особенная, девушка с малахитовыми глазами не имеет права быть обыкновенной.

Звонок раздался в пять минут первого.

— Ника? — Доминика держала трубку так, чтобы Тимур тоже мог слышать.

— Здравствуй, Ника.

Голос, несомненно, Ларин. Или эта "несомненность" только чудится?

— Как ты живешь без меня, сестричка. Расскажи, пожалуйста, не молчи. Ты соврала, обещала приехать и не приехала. Розы уже высохли. Ты знаешь, что я больше люблю лилии, почему тогда розы приносишь?

Легкий упрек, и Ника уже готова расплакаться. Салаватов накрыл дрожащую руку своей ладонью. Нечего боятся, пока он рядом, он не даст ее в обиду.

— Лилий… не было. — Выдавила Ника.

— Плохо. Привези, пожалуйста, завтра лилии. А, лучше, сама приезжай, я так по тебе соскучилась. И сестрам лучше вместе держаться, помнишь, как ты в третьем классе окно разбила, а все на Ваньку свалили? Его родителей к директору таскали, а ты боялась сознаться, что Ванька не при чем, что виновата ты. Плакала по ночам, долго, пока, наконец, мне рассказать не решилась. Но я тебя не выдала. Мы ведь сестры. Ты и я. Это была наша маленькая тайна. Только наша. Приезжай ко мне. Насовсем приезжай.

— Лара… Я… Я… — Доминика безмолвно шевелила губами, а из глаз текли слезы. Черт побери, да эта сука, которая звонит, она же совсем девчонку довела! Тимур выхватил трубку.

— Слушай ты, я не знаю, как тебя зовут, но учти — еще раз позвонишь — найду и закопаю!

— Тимуррр — Голос радостно-удивленный. И это протяжное "р" в конце, так только Лара говорила "Тимуррр", и ему нравилось. — Здравствуй, Тимур, я так рада тебя слышать!

— Зато я не рад.

— Опять ссориться будем? Не надо, Тима, я ведь знаю, что ты не убивал. Ты бы никогда на меня руку не поднял. Найди его, и я смогу спать спокойно!

— Лара… Кто…

Трубка отозвалась короткими раздраженными гудками. Нет, это не честно!

Это невероятно! Это не может быть она! Или все-таки может? Ника, сев на пол возле тумбы с телефоном, рыдала во весь голос.

Мой дневничок.

Вчера были съемки. Не так и страшно оказалось, напряжно — это да. Физически изъездили до невозможности, зато в голове такие картины! Взяла кисть в руки, работала всю ночь. Алик обещал, что часто дергать не будут, что таких, как я, он щадит. Ну да пошел этот скот на три буквы! Если он думает, что раздавил меня — глубоко ошибается, я еще заставлю считаться с собой.

Написала "Ветер", по-моему, классная вещь получилась! Не чета предыдущим, тут все мои эмоции, как на ладони.

Тимур

Ника настаивала на поездке на кладбище, кажется, все вчерашние аргументы пропали втуне, она упрямо верила, будто ожившая Лара теперь вернулась не то затем, чтобы отомстить, не то затем, чтобы уберечь, не то вообще по какой-то совершенно иной причине. Но раз Лара требовала навестить ее, значит нужно навестить. Эта всепоглощающая любовь, граничащая с безумием, раздражала. Не стоила Лара такой любви, и поклонения не стоила, хотя было время, он сам готов был молитвами славить имя богини. До тех пор, пока богиня не вытерла о него свои хорошенькие ножки.

Впрочем, Богу Божие, человеку человечье, не гоже плохо думать о мертвых, да и сама Лара вряд ли соображала, что творит.

— Какие мы нежные стали. — Взбрыкнула Сущность. — Гляди, будешь дергаться, сам за огрдкою скоро ляжешь, только вот навещать тебя будет некому.

— Лилий снова не было. — Пробормотала Ника, — Лара больше лилии любит. — Хорошая фотография, правда?

— Правда.

Ника, сидя на корточках подрезала белые розы, прежде чем поставить их в банку. Роз была целая охапка — двадцать штук, десять от Никы и десять от него, а банка всего одна. Следовало бы подумать и захватить еще одну.

Тимур присел рядом, наблюдая, как ловко она управляется с цветами. Вот Ника выбирает из общей кучи розу — бело-золотистую, нежную, с толстым блестящим стеблем и капельками воды на полупрозрачных лепестках. Берет осторожно, двумя пальцами, чтобы не пораниться о шипы, и, зажав стебель в руке, одним ловким движением срезает его на ладонь ниже цветка. После чего аккуратно промокает влагу бумажной салфеткой — оказывается, для того, чтобы цветы не сгорели на солнце, будто им не все равно, гореть или не гореть — и засовывает искалеченную розу в банку, где уже теснятся ее товарки. Для последнего цветка места не осталось, и Ника, после секундного раздумья, положила розу у подножья памятника.

— Вечером она обещала позвонить. — Ника, поднявшись, отряхнула руки, затем аккуратно собрала обрезки стеблей — длинные зеленые палки с шипами и мятыми листьям — в пакет. — Нужно ехать, а то вдруг Лара позвонит, а нас нет дома.

Лара не объявилась, ни днем, ни вечером, хотя и Ника, и сам Тимур с нетерпением ждали этого звонка. Салаватов и определитель купил, и диктофон подготовил, и сам подготовился. Морально, а то и вправду свихнуться недолго. Доминика тоже готовилась, но по-своему, купила в ближайшем киоске десятка два газет и теперь с увлечением читала. Тимур для интересу взял одну и тут же положил на место. Ну и бред люди пишут: "Как превратить вашего начальника в зомби", "Привороты и отвороты", "Некромантия — наука будущего". Там, надо думать, и про призраков, умеющих пользоваться телефонами что-нибудь да найдется.

К вечеру ожидание стало невыносимым — на улице жара, асфальт плавится, в квартире дышать нечем, такую погоду у водоема переносить легче, на природе, а не в городе, но Ника же выехать не согласится, сидит у телефона с газеткой в руках, и через каждые пять минут на часы смотрит. Чего на них смотреть — четверть шестого, потом будет двадцать минут, двадцать пять и так до бесконечности. Бросить ее одну Тимур не решался, очень уж она психованная, еще утворит чего-нибудь, а ты потом отвечай.

От злости, вызванной вынужденным заточением в собственной квартире, Тимур задремал. Ника, если ей охота, пусть ждет.

Ника-Ника-Доминика.