Год 1905. Продолжение

Заснуть удалось лишь на рассвете, пани Наталья успокоилась еще раньше, кризис минул и, судя по всему, девушка выживет, однако…

Они сами виноваты. Ее слова не давали покоя. Кто виноват? Почему столько крови? Бред или… Нет, не возможно. Аполлон Бенедиктович изо всех сил гнал страшные мысли прочь. Заподозрить пани Наталью в столь ужасных вещах? Да он просто подхватил здешнее безумие, которое распространяется по воздуху подобно инфлюэнце. Однако, несмотря на все старания, мысли продолжали преследовать Палевича даже во сне, превращая последний из отдыха в настоящую пытку.

А потом в дверь постучали, и сон исчез. Аполлон Бенедиктович же ощутил себя совершеннейшим стариком.

— Аполлон Бенедиктович, — Мария осторожно, точно опасаясь вспышки хозяйского гнева, заглянула в комнату, — вы снедать будете?

— Нет, спасибо. Как пани Наталья?

— Лучше. Доктор приезжали с Федором, сказали, что теперь на поправку дело пойдет. Порошки свои оставили. — Служанка фыркнула, выказывая собственное отношение к порошкам и микстурам.

— Почему не разбудили? — Аполлон Бенедиктович почувствовал, как возвращается вчерашнее мрачное раздражение. Какого черта эта баба взяла на себя право решать, что хорошо, а что плохо для Натальи? Палевич сам хотел побеседовать с врачом, а тут эта никчемная заботливость. Или тупость?

— Ну, так не добудились. Вы спали, як убитый. Но доктор сказал, что еще заедут сегоння. А сейчас вас дама какая-то спрашивает.

— Какая?

— Не ведаю. Просила, чтоб вы, значит, спустились, а представиться не захотела. Только не из наших она, городская. — Судя по выражению лица, городских дам Мария любила еще меньше, чем врачей вместе с их лекарствами. — Платье на ней бесстыжее!

— Ладно, сейчас. В кабинет проведи и чаю подай. Я спущусь.

Заглянув в комнату к Наталье, Аполлон Бенедиктович убедился, что с той действительно все в порядке. Девушка мирно спала, и видно было, что болезнь отступает. Кожа бледная, но уже без желтизны, лихорадочный румянец исчез и дыхание спокойное, ровное. Осторожно притворив дверь, Палевич спустился вниз, не дело мучить даму ожиданием. Однако, к его удивлению в кабинете никого не оказалось. Ну и как это понимать? Мария к шуткам не склонна. Значит, неизвестная женщина ушла, не дождавшись?

— Тысяча чертей! — Выругался Палевич.

— Не стоит призывать бесов, они ведь могут и явиться.

Аполлон Бенедиктович обернулся, уже зная, кого увидит. Девушка, стоявшая на пороге комнаты, была очень красива. Рыжие волосы, зеленые глаза, личико фарфоровой пастушки… Вот только платье на сей раз скроено по последней моде. Плотная зеленая ткань — под цвет глаз — оттеняет белизну кожи, а изящная шляпка с кокетливой вуалеткой придает весьма светский вид. И ничего мистического, загадочного, странного.

— Добрый день. — Аполлон Бенедиктович поздоровался первым.

— Здравствуйте.

Если и были сомненья, то это ее «здравствуйте» окончательно их развеяло. Невозможно не узнать голос, похожий на серебряные колокольчики.

— Можно мне войти? — Гостья смотрела в пол, предоставив Палевичу возможность вдоволь любоваться фазаньим пером на шляпке.

— Прошу вас.

Она шагнула внутрь с видом революционерки, которую на допрос ведут. Руки в шелковых перчатках сжимали ридикюль, а щеки горели румянцем.

— Да вы присаживайтесь. — Аполлон Бенедиктович подвинул гостье стул. Села она не глядя, куда и на что садится, Палевич, видя подобную растерянность, только хмыкнул.

— Я… Меня… — Бормотала девушка, не поднимая глаз.

— А волк где?

— Дома. — Машинально ответила она. — Он… Он смирный, он никого не тронул бы… Вы узнали?

— Подобную красоту не скоро забудешь. — Палевич решил быть галантным. — Хотелось бы узнать ваше имя.

— Диана.

— Богиня-охотница? Что ж, ваша красота явно имеет божественное происхождение.

— Вы смеетесь?

— Что вы, я более чем серьезен.

— Можно мне воды? Пить очень хочется.

Пила она долго, маленькими глоточками, точно пыталась таким вот нехитрым способом оттянуть неприятную беседу. Аполлон Бенедиктович терпеливо ждал, рассматривая гостью. Молода, образована, манеры хорошие, платье… Пожалуй, насчет последней моды он погорячился, наряд хоть и выглядит почти как новый, но, приглядевшись, можно заметить кое-какие детали, вроде сального блеска на рукавах и мелких, светлых пятен на юбке. И перчатки уже чиненные.

— Вы, вы простите меня, пожалуйста, что тогда я…

— Я не сержусь.

— Спасибо.

— У вас были веские причины.

Она кивнула, соглашаясь.

— Поделитесь?

— Мне нужна помощь, мне очень-очень нужна ваша помощь!

— Я к вашим услугам, мадам. Или мадемуазель?

— Мадемуазель. — Она слегка порозовела. — Понимаете, дело в том… Мне сложно объяснить, но… Юзеф и я.

— Это он вас попросил?

— Да.

— Почему?

— Он полагал, что ваше присутствие, оно, как бы, излишне… Что, если вы уедете, то пани Наталья согласится выйти за него замуж. Он считал, что вы мешаете.

— Ей вы тоже показывались?

— Да. Юзеф, он подобрал мне платье, и научил, что говорить. Но я всего-то пару раз и появилась! Я никому не причинила вреда, я… — Она все-таки разразилась слезами и сразу стала некрасивой, словно дешевая побрякушка, с которой стерлась позолота и вылезло истинное нутро. Фарфоровым пастушкам нельзя плакать.

Аполлон Бенедиктович утешать женщин не умел да и не любил, посему просто сидел, дожидаясь, когда же потоки слез иссякнут. Раздражения или злости не было, только жалость и еще, пожалуй, легкая брезгливость, но скорее к Охимчику, чем к этой несчастной влюбленной дурочке. У нее должна имеется веская причина для визита, если Диана решилась явиться сюда, рискуя собственной свободой.

Наконец, она успокоилась, промокнула платочком покрасневшие глаза, тоненько вздохнула и заявила.

— Юзеф пропал. Уже третий день, как пропал. Я все ждала, ждала, когда же он появится, а он не приезжал. У меня деньги закончились, и… — Диана беспомощно махнула рукой.

— Ну-ка, давайте-ка поподробнее. — Прекратившиеся после визиты доктора, Аполлон Бендиктович отнес на счет беседы, которая должна была состояться между Натальей Камушевской и Охимчиком. И, говоря по правде, обрадовался несказанно. Пан Юзеф не тот человек, чьи визиты способы доставить удовольствие.

— Юзеф и я, мы встретились три года назад. Я актриса. Вернее, — она смущенно порозовела, — артистка цирка.

— И волк?

— Дрессированный. Тува безобидный и добрый, и ко мне привязан, поэтому я и забрала его с собой, он уже старый, чтобы выступать на арене, и, если вам сказали, будто бы я украла его, то не верьте, он сам со мной пошел! Его нельзя назад отдавать, он погибнет! — Диана с таким жаром защищала своего необычного спутника, что Палевич позавидовал волку, подобную любовь непросто заслужить.

— Успокойтесь, никто не собирается его отбирать. Тува, значит?

— Тува. Они с Юзефом быстро подружились. И я тоже.

Аполлон Бенедиктович слова о дружбе понял по-своему, но уточнять не стал, она и без того смущена и растеряна, чтобы вытаскивать на свет божий грехи. Да и какие у нее могут быть грехи: обычная влюбленная женщина, которая пошла на поводу у любимого, надеясь… кстати, а и в самом деле, на что она надеялась? Если Охимчик собирался жениться на Наталье Камушевской? где здесь место для рыжеволосой Дианы, столь удивительно похожей на сгинувшую столетья тому Вайду?

— Мы вместе жили, как муж и жена. Юзеф говорил, что нужно потерпеть, и мы навсегда будем вместе.

— Вы верили?

— Конечно. Как я могла ему не верить. — Действительно, как?

— А потом он приехал сюда. Мне пришлось бросить цирк, и денег почти не стало, а Юзеф точно с ума сошел, жениться захотел на этой… Наталье. Она ведь даже не красивая!

На взгляд Палевича робкая хозяйка старинного поместья была куда привлекательнее Дианы-охотницы.

— Юзеф надеялся, что, женившись на ней, — имя соперницы Диана упорно отказывалась произносить вслух, — он станет богат.

— А вы?

— Он любит меня! Меня и только меня! Он говорил, что и после его свадьбы наши отношения не изменятся, что будет даже лучше: появятся деньги и я буду жить, ни в чем себе не отказывая. Он на ней только ради денег жениться хочет, а любит меня. Юзеф хороший!

Ну, с данным утверждением Аполлон Бенедиктович мог бы и поспорить, у него добропорядочность пана Охимчика вызывала сомненья. Однако, Диана вряд ли согласится выслушивать нарекания на возлюбленного, потому Палевич лишь кивнул, не то соглашаясь, не то просто для поддержания беседы.

— Юзеф ухаживал за ней, да без толку, она не говорила ни "да", ни "нет", держала его на поводке: то отпустит, то снова к себе призовет, якобы для дружеской беседы. Тогда он и решил, что не плохо было бы поторопить события.

— И появился призрак Вайды.

Диана виновато опустила головою.

— Сначала я не хотела, страшно было да и… неправильно, вроде как я собственными руками его другой отдаю. Но Юзеф убедил, что так будет лучше для всех. Сказал, что, если я не хочу помогать ему, значит не люблю, а только притворяюсь, чтобы деньги вымогать. А мне его деньги не нужны, мне он сам нужен, понимаете?

— Понимаю. — Аполлон Бенедиктович не кривил душой, он и в самом деле неплохо понимал рыжеволосую красавицу-циркачку. Палевич согласен был взять Наталью в жены и без денег, это было бы даже лучше, намного, намного лучше, если бы у нее не было ни копейки. Тогда никто не стал бы упрекать его в корыстолюбии.

— А он пригрозил, что бросит, что зачем я нужна, если не люблю.

— А вы любили?

— Да. Он… Он особенный, понимаете? Я не смогла бы жить без него. В первый раз было страшно. Юзеф утверждал, что в доме никого, кроме Натальи нет, что мне ничего не угрожает, но я все равно боялась. Темно и вообще… А все и в самом деле прошло хорошо. Мне даже в дом заходить не пришлось: помахала ей рукой, когда она выглянула в окно, и все. А в доме Тува помогал, знаете, какое у него чутье? Он человека за милю чует! И умный, только говорить не умеет.

— Зато улыбается. — Аполлон Бенедиктович, припомнив ухмыляющуюся волчью морду, поежился: очень уж человеческая у зверя улыбка выходила.

— Улыбается. — Согласилась Диана. — Он умный.

— Ключ от дома где брали?

— Юзеф давал. Вернее, он привозил в одно место, оно не далеко, а потом пешком к дому вел, и открывал дверь.

— Сам ждал вне дома?

— Да. Мне очень-очень стыдно, но, умоляю, найдите его, я чувствую: случилось нечто ужасное. Юзеф попал в беду! Это она виновата! Она!

— Не кричите.

Диана виновато замолчала. А Палевич мысленно вычеркнул одну из загадок дома. Вот вам и призрак Вайды. До чего ж мерзки и отвратительны методы Охимчика, когда тот найдется — а в том, что доктор непременно найдется, Аполлон Бенедиктович не сомневался — Юзефу придется ответить за все.

— Диана, послушайте… — Палевич собирался задать жестокий вопрос, но что поделать, слишком серьезное дело, чтобы заботится о нежных дамских чувствах. — Кроме вас у Юзефа не было… пассий?

— Простите? — Она покраснела.

— Доводилось ли вам слышать что либо о госпоже Магдалене Олиневской?

— Кто вам сказал? — Диана зашипела от злости. — Это ложь! Досужие сплетни, Юзеф любил только меня, меня одну. Не верьте им. Никому не верьте.

Доминика

Марек предсказывал бурю, и предсказание сбылось. К четырем часам дня жара достигла пика, воздух, насытившись влажностью, был неприятен, горячая роса потом оседала на коже. А небо чистое-чистое, ни облачка, ни тучки…

Гроза налетела на остров, словно разбойничья татарская орда на беззащитные русские села. О Золотой орде я только читала, но, глядя на тяжелые серые тучи, точно из свинца отлитые, видела не атмосферное явление, а закованную в железо конницу, что во весь опор несется вперед, томимая желанием смять, уничтожить, разодрать вражеские рубежи в клочья. В завывании ветра слышится лязг оружия, лошадиное ржание, и топот призрачных копыт. Я почти вижу, как они взбивают в пыль мутную озерную воду, сминают камыш, гнут деревья, которым случилось вырасти на путь бури. Удар грома заставил небеса вздрогнуть.

— Ника, очнись! — Тимур силой отодрал меня от окна. — Не стой столбом, нужно окна позакрывать, двери, и подпереть бы чем не мешало, а то повыносит, как… — сравнение Салаватова было ярким, емким и нецензурным, но, главное, вывело меня из ступора.

— Окна ставнями закроем. — распорядился Марек. — Ты, сестричка, изнутри, а мы снаружи. Вдвоем быстро управимся.

Следующие четверть часа я металась по дому, закрывая окна, двери, форточки, в общем, все, что можно было закрыть. Марек вместе с Салаватовым укрепляли снаружи деревянные щиты, которые по замыслу архитектора должны были защитить стекла. Судя по звукам, доносящимся извне, ребятам приходилось нелегко. Вернулись они мокрые, продрогшие до костей, но довольные.

— Успели. — Заявил Марек, отряхиваясь. Тимур, пофыркивая, словно тюлень после купания, руками стирал с волос воду.

— Часто здесь такое?

— Да не то, чтобы часто, но бывает. — Марек, совершенно не стесняясь меня, стянул майку. Впрочем, мужчина с такой фигурой, вряд ли знает, что такое стеснение. Его хоть сейчас можно в музей отправлять, приток посетительниц гарантирован.

— Это от сезона зависит. Иногда, если повезет, то вообще без бурь обходится, а бывает и…

Дом содрогнулся от фундамента до крыши, такое ощущение, будто в стену ударил гигантский кулак.

— Свечи бы найти. — Озабоченно произнес Марек. — Генератор генератором, но свечи не помешают. Точно знаю: где-то на кухне имеется запас.

В подтверждение его слов о необходимости альтернативного освещения, лампочка под потолком испуганно мигнула.

— Свечи и полотенце. — Салаватов, решив последовать примеру моего родственника, тоже стянул майку. Правда, от Марека с его рельефной мускулатурой и дорогим южным загаром, Тимура отличала худоба и некая неуклюжесть, нескладность, точно Салаватова сложили как мозаику, из разных кусочков, и теперь пытались выдать за единое целое. Мышцы-лианы, ребра-ветки, и шрам на груди. Странный шрам. Страшный шрам. Почему я раньше не замечала его?

— Ника, хватит пялится. — Недовольно пробурчал Тимур. — Лучше полотенце принеси.

— А еще лучше два, пока мы тут лужею по полу не растеклися. — Марек свою просьбу подкрепил улыбкой, от которой сердце предательски ёкнуло. Вот подхалим! Ну, уж нет, улыбкой меня не возьмешь, я не девочка на побегушках.

— Лучше всего, мальчики, если вы пойдете и переоденетесь. Одним полотенцем тут не обойтись. И даже двумя.

— А тремя?

— И тремя.

Странно, но они подчинились, разбрелись, оставляя после себя мокрые следы на полу, по комнатам. Мне же достались две мокрые майки — вот нахалы! — одна стильная, с драконом сзади и китайскими — японскими? — иероглифами спереди. От нее пахло дорогой туалетной водой. Вторая — обычная, со знакомым пятном от вишневого сока — сегодня Салаватов сок опрокинул — и запахом табака. Тимур постоянно курит.

Тимур, Тимур, Тимур…

Майки я развесила на спинке дивана — пусть сохнут — и пошла на кухню. Сто против одного: мои «мальчики» не откажутся от горячего чая. Заодно и свечи нашлись — в том же шкафчике, где лежала заварка, сахар, спички и молоток — надо полагать самые необходимые для выживания предметы.

Буря набирала обороты, стены дрожали под ударами ветра, стаканы на полке позвякивали, выражая таким образом возмущение и страх, и только чайник, равнодушный к творящемуся вокруг безобразию, важно пыхтел, выплевывая клубы горячего белого пара.

— Чай, это хорошо. — Первым на кухне появился Марек. Выглядел он так, словно весь вечер провел в кресле перед камином, покуривая трубку и рассуждая о глобальной политике. Или же, на крайний случай, на площадке для гольфа. Новые джинсы сидели столь же хорошо, как и старые, белозубая улыбка вызывала острые приступы зависти, а чуть влажные волосы пребывали в восхитительном беспорядке. Вид у Марека был по-разбойничьи лихой, хулиганистый и лукавый.

— Чай, это замечательно! — Повторил он, усаживаясь на табурет. — А когда сей благородный напиток подает прекрасная женщина, он обретает поистине удивительные свойства.

Что требовалось доказать — подхалим. Но с Мареком легко, можно трепаться, не задумываясь о словах, о том, что ненароком можешь обидеть или разозлить. Марек, как мне кажется, вообще обижаться не умеет.

Салаватов объявился через несколько минут и доверительная, легкая атмосфера моментально улетучилась. Тимур улыбался, но я кожей ощущала неискренность этой улыбки. Так, наверное, улыбается акула-людоед несчастному серфингисту, который, позабыв о правилах безопасности, заплыл слишком далеко. Серфингистом в данном конкретном случае была я.

— Чаевничаете? — Осведомился Тимур таким тоном, будто мы с Мареком не чай пили, а предавались разврату прямо на кухонном столе.

— Будешь? — Спросила я, хотя больше всего на свете мне хотелось двинуть чайником по пустой Салаватовской башке.

— Наливай. — Буркнул он. Тоже мне, одолжение делает.

— Кстати, чай, безусловно, вещь хорошая, но чай с коньяком — еще лучше будет. — Марек попытался разрядить обстановку. — И сам по себе коньяк не плох. Может, по стопочке? В баре есть.

— Можно и по стопочке.

— А что-нибудь, кроме коньяка, имеется? — Пусть кто угодно говорит, будто коньяк — благороднейший из спиртных напитков, но я его не люблю: горло дерет, желудок жжет, и запах, ко всем бедам, препротивнейший.

— Сама посмотри. Бар ведь в твоей комнате. — Марек развел руками, словно извиняясь за столь необычное расположение бара. Два варианта напрашиваются: либо моя мать была тайной алкоголичкой, либо жадной.

— Там за картиной, вернее, картина — это наружная стенка бара, — пояснил мой новообретенный родственник, — специально так делали. Строители виноваты — что-то в планах напутали, а переделать руки не доходили. Неудобно, конечно, но как есть. Захочешь — перестроишь на свой лад.

— Значит, вам коньяк?

— Коньяк. — Подтвердил Марек, Салаватов просто кивнул, выражая согласие. Он изо всех сил старался выглядеть равнодушным, словно монах-отшельник, который пятнадцать лет провел в уединенной пещере. Ладно, пусть психует, только бы с Мареком не задирался.

Бар, спрятанный за картиной — сюжет подходящий, с пузатыми, оплетенными лозой винными бутылями и бокалами, наполненными красным напитком, предположительно, вином — радовал душу нестройными рядами бутылок разной формы, размеров, цветов… Одного коньяка нашлось аж три сорта, я выбрала ту, что покрасивше. Для меня нашлась уютная, темно-зеленого стекла бутылка ликера «Бэйлис».

Я уже собиралась закрыть бар и уволочь добычу на кухню, когда заметила лежащую на полу фотографию. Наверное, из бара выпала. Нагнувшись — бутылки пришлось поставить, чтобы не мешали — я подняла снимок. Вдруг что-то важное?

С глянцевого кусочка бумаги на меня смотрел до невозможности красивый Марек — оказывается, ко всем своим достоинствам, он еще потрясающе фотогеничен! Одной рукой Марек приветственно махал кому-то, полагаю, что фотографу, другой обнимал девушку. Интересно, кто она? Лица не видно, девица отвернулась от фотографа, стояла, уткнувшись Мареку в плечо. Платиновые волосы рассыпались по плечам, короткая юбка позволяет любоваться длинными ногами неземной красоты.

Я ощутила укол ревности. Марек ухаживает за мной, но в то же время, разве я, серая и обыкновенная в состоянии составить конкуренцию этой красавице? Хотя, с чего я взяла, что они еще встречаются. Может, фотография старая, и стеснительная девица давным-давно исчезла из жизни Марека.

Она исчезла, а я… не знаю, хочется ли мне входить в его жизнь. Намеки Марека с каждым разом становились все более откровенными, он вел себя, словно глухарь на току, который вертится, кланяется, курлычет перед самкой, не замечая ничего вокруг. Безусловно, подобное внимание льстит, и Марек — мужчина привлекательный, видный, умный, а я? Я — серая курица, клуша домашняя, я столь же далека от него, как Солнечная система от Магелланова облака. Тимур гораздо ближе, понятнее и надежнее, что ли? Рядом с Салаватовым я чувствую себя спокойно, не нужно думать о том, как ты выглядишь, не размазалась ли помада, не потекла ли тушь, не растрепалась ли прическа…

Если Марек расстался с такой красавицей, как эта платиноволосая девушка, на что остается рассчитывать мне? Подумав, снимок я засунула обратно в бар: глаза не видят, сердце не болит.

И все-таки, что-то знакомое было в облике этой красотки…

Мой дневничок.

Третий день без нее. Больно, пыталась звонить, но она отключается, едва заслышав мой голос. Она больше не желает знать. Бедная, бедная я, брошенная и никому не нужная. Вика лезет со своей любовью, Ника с проблемами, Салаватов с претензиями.

Ненавижу всех! Мне нужна только С..

Пересматривала старые фотографии, папу увидела. Он мною гордился, а я не оправдала надежд. Как погано не оправдывать чьих-то надежд. Вспомнились сказки про клад. Папа уже болел, но, чем черт не шутит, а вдруг?

С. сказать. Если у меня появятся деньги, настоящие деньги, С. вернется. Папа говорил про Лисий остров. Съездить и осмотрется, это недалеко.

Чего я добиваюсь? Не знаю. Ее. Пусть вернется, тяжело жить без души.

Тимур

Обгоревшая спина дико чесалась, а насмешливый взгляд Марека отравлял существование. Эх, сейчас бы сметанкой кожу помазать или кефирчиком, как в детстве. Салаватову, сколько он себя помнил, никогда не удавалось загореть нормально, чуть пересидишь на солнце — и все, прощай шкура. Кефир хотя бы приглушал боль, но мазаться кефиром на глазах Марека… Салаватов представил себе, как удивленно вытянется рожа этого хлыща. Или не вытянется? Хорошее воспитание поможет справиться с чувствами.

Ника вышла за коньяком и пропала. Марек вежливо улыбается, в глазах — печаль, на руке — дорогие часы с золотым браслетом.

— Ты подумал?

— Подумал. — Салаватов внутренне собрался, готовясь к неприятному разговору.

— И что?

— И ничего. Я не уеду.

— Зря. — Марек не огорчился, или, по крайней мере, виду не подал. Улыбка сохраняла вежливую отрешенность, глаза печаль, а стильный браслет стильных часов тускло поблескивал. — Она все равно меня выберет, а ты останешься на бобах.

— Вот что мне в тебе нравится, так это оптимизм. Неужели, своих денег не хватает?

— Ну, как тебе сказать… — Марек задумчиво потер переносицу. Жест получился аристократически-изящным и нисколько не манерным. Жаль, нельзя утешить себя мыслью, что Марек — голубой, ориентация у него традиционная, следовательно, рано или поздно Ника окажется в его постели. Лучше, конечно, поздно, а еще лучше — никогда, но в сказки Салаватов давно не верил. Женщинам нравятся рафинированные типы вроде Марека, женщины, словно дети, выбирают конфеты по обертке: чем ярче, тем лучше.

— Слушай, а зачем она тебе? — Поинтересовался Егорин, пользуясь отсутствием Никы. Кстати, где она пропала?

— Нет, допустим, я сообразил, что на деньги ты не претендуешь. Ты не так глуп, чтобы не понимать бесперспективность ваших отношений, но продолжаешь упорствовать. Неужто, любовь тому причиной? — В устах Марека слово «любовь» приобрело пошловатый оттенок полуночного траха с заезжанной клиентами и жизнью путаной.

— Любовь — страшное чувство. — Соизволил пояснить Егорин. Да что он вообще знает о любви?

— А ты у нас, значит, спец?

— Не вмешивайся. — Попросил Тимур, но просьба пропала втуне.

— Ведь все будет так, как он сказал.

— И что?

— Ничего. Но ты же не собираешься отступать перед этим уродом?

— Не собираюсь.

— Вот и ладненько. — Сущность довольно хихикнула и на прощанье добавила. — А у него в глазах цветные линзы…

— Ника, бесспорно, милая девушка, но ничего особенного, другую найдешь. Разуй глаза, в ней же ничего нет: ни фигуры, ни личика, она и держать себя не умеет.

— Еще одно слово и… — Тимур сжал руку в кулак. Потом разжал. И снова сжал. Марек правильно понял намек, рассмеялся, будто услышал нечто донельзя забавное, и замахал руками, словно мельница.

— Молчу, молчу…

— Молчи.

— Опять ссоритесь? — Ника с подозрением посмотрела на Салаватова и перевела взгляд на Марека, тот, отвесив шутовской поклон, почтительно произнес:

— Да нет, прекрасное созданье, разве уместны ссоры под кровом сего дома? Прекрасная дева кротостью и красой своей способна унять не то, что ссору — войну!

— А… Тогда понятно. — Ника моментально залилась румянцем и, отведя глаза в сторону, выставила на стол две бутылки. Длинную с янтарной жидкостью — надо полагать, коньяк, — и пузатую, из зеленого стекла — какой-то ликер. Чай был моментально забыт, а на столе, словно по мановению волшебной палочки, появились пузатые бокалы, розовая ветчина, краснобокие яблоки и что-то еще.

Ловко откупорив бутылку, Марек разлил коньяк по бокалам. Ликер Ники имел цвет и консистенцию сгущенного молока, а запах отчего-то был кофейный.

— Ну… За то, чтобы мечты сбывались! — Егорин провозгласил тост.

Коньяк желтой бомбой взорвался в желудке, наполняя кровь удивительным теплом и покоем.

За первым тостом был второй, потом третий, потом… Салаватов поднимал, не обращая внимания на тосты, он пил, чтобы пить. И мир стал лучше. И Марек не так уж плох, он вообще-то неплохой парень. В голове ни одной мысли.

— Еще накатим? — Предложил Егорин.

— Накатим. — Собственный голос звучал странно.

А куда исчезла Ника?

Время исчислялось бокалами, в которых плескался уже не коньяк, а нечто другое, с приторно-сладким вкусом и запахом кофе… винограда… спирта…

Мир превратился в водоворот.

Господи, сейчас, кажется, стошнит…