Год 1905. Продолжение

Казнить Николая Камушевского должны были утром, на рассвете. Аполлон Бенедиктович понятия не имел, откуда взялся сей странный обычай, да и, признаться, никогда не задумывался. Колеса кареты стучали по мостовой, а в окно стучались сумерки. Странное время, когда все выглядит иначе, не так, как днем. Вот и тюрьма, серое, приземистое здание, уродливое этой своей обыкновенностью и непримечательностью, каменный монстр, Левиафан, в чьей утробе томятся люди.

Ох, и тянет же его на поэзию по вечерам, не для того Аполлон Бенедиктович добивался этой встречи, чтобы в его голове нарисовались сии сравнения. А для чего? Признаться, он и сам не знал, просто чувствовал, что этот разговор многое изменит в его жизни.

Ворота распахнулись с протяжным скрипом. Холодно тут, хоть на дворе лето, но солнце обходит тюремный двор, словно сторонится заключенных. У высоких стен всегда тень, сами стены похожи на тень, этакую корявую, окаменевшую на веки вечные тень.

В камере Камушевского было чисто, бедно, но уютно. Трогательный букет ромашек на столе, почти новая шинель, небрежно брошенная на спинку деревянного стула, да клочок стремительно чернеющего неба в забранном решеткой окне. Что же, деньги, потраченные Наталией на взятки, не пропали даром.

Николай встретил гостя без особой радости, впрочем, тяжело радоваться, если на рассвете тебя повесят. Палевич отметил, что младший из братьев повзрослел. Взгляд у него трезвый, прямой и неуместно насмешливый, будто бы Камушевский видит нечто, понятное лишь ему одному и недоступное другим.

— Ну и с чем пожаловали? — Поинтересовался Николай, садясь на кровати. Пригладил руками взлохмаченные волосы, заправил мятую рубашку в штаны и лишь после этого поздоровался с Палевичем.

— Вечер, правда, не могу сказать, что добрый. — В серых, как у сестры глазах, блестели искры не то слез, не то смеха — в сумраке сложно разобрать что-либо, а толстая, чуть кривоватая свеча на столе больше чадила, нежели освещала помещение.

— Да вы присаживайтесь, чаю хотите? Пардон, сорт не самый лучший, но, как говорится, чем богаты, тем и рады. — Николай старательно улыбался, правда улыбка у него выходила больше похожей на оскал, но смертникам многое прощается. Палевич не без опасения сел на стул. Не стоять же в самом-то деле, разговор предстоял долги и нелегкий, да и устает он в последнее время быстро.

— Мебель тут крепкая. На века сделана. — Камушевский, подойдя к двери камеры, постучал. Заслонка моментально отошла в сторону, и в окошке показалось любопытное лицо часового, приставленного стеречь арестанта.

— Чаю принеси. — Попросил Николай. — Мне вот и их благородию тож. Только чтоб горячим был.

Палевич не слышал, что ответил часовой, заслонка вернулась на место, а Николай, потянувшись так, что кости хрустнули, извиняющимся тоном произнес.

— Обслуживание здесь не очень. Ну, оно и понятно, тюрьма все-таки.

— Я к вам, понимаете ли, с разговором. — Аполлон Бенедиктович ощущал себя странно, с одной стороны, ему хотелось встать, кликнуть охранника да убраться прочь отсюда, из камеры, из тюрьмы, из самой этой затянувшейся истории. С другой — остаться и выяснить все до конца.

— Говорите. — Разрешил Николай. — Я, если позволите, постою, а то тут только и делаешь, что сидишь, или лежишь. Но, даже если лежишь, то все равно сидишь. — Он засмеялся над собственной немудреной шуткой. Мальчишка, глупец, неужто не понимает, что завтра все? Веревка на шее, шаг в пустоту под эшафотом, и конец? Ни жизни, ни солнца, ничего, кроме холодной мокрой земли и червей? Смешно ему! Злость отступила, стоило лишь заглянуть в спокойные серые глаза, и Палевич понял — Николай больше не мальчишка. Не тот щенок, плакавший над телом убитой Магдалены пьяными слезами, он повзрослел и принял решение. Остальное — всего-навсего попытка не сорваться и дойти до конца. Решить просто, но не каждый умеет довести решение до конца.

— А, хотите, я вам скажу?

— Хочу.

— Вы не помилование привезли. И не известие о том, что настоящий убийца найден. Вы совесть свою успокоить приехали, а теперь не знаете, с чего начать, так ведь?

— Так.

— Вы лучше, чем кто-либо другой, знаете: я не убивал. Я любил Магдалену, я бы ее и пальцем не тронул. И вы даже знаете, кто убийца. Более того, при желании вы сумели бы доказать мою невиновность и виновность того, другого. Или вернее будет сказать другой?

— Он мертв.

— А я жив. Но это ведь ненадолго, правда? Уже завтра исчезнет последняя угроза спокойствию моей драгоценной сестры. Представляю, как она дрожала, ожидая, расскажу я на суде о ее ненависти к Магде или не расскажу. И про отношения с Янушем, который был готов выполнить любой, самый безумный приказ Натали. Вы узнали про Януша? Я, честно говоря, долго думал, рассказывать вам, ежели появитесь, или умолчать. А потом решил. Какого черта я молчать должен, когда вы собственноручно меня на виселицу спровадили. Впрочем, я и сам толком не знаю, что у них там с Янушем было. Может, клевещу, может, и нет, вам, как супругу лучше знать.

Николай потянулся. Молодой, сильный, хорохорится, разжигает в душе искорки ненависти, вот и говорит всякую ерунду. Аполлон Бенедиктович сам мог бы рассказать ему много интересного. Например о том, что Натали так и не оправилась после болезни, о том, что с каждым днем она все дальше и дальше уходила в свои собственные сумерки. И Палевич долго мучился, осознавая, что передать в руки суда больную девушку, которая, собственно говоря, и не ведала, что творит, не способен. А без показаний Натальи свалить убийство Магдалены на Януша не получится.

— Почему она сама не появилась? Ни на суде, ни теперь? Боится? Впрочем, о чем это я, Натали всегда умела выходить победительницей. Олег считал ее слабой и беззащитной, он ошибался. И я ошибался, когда решил, будто бы она любит меня. Она вообще любить не способна. Подумайте, Аполлон Бенедиктович, зачем вам супруга, которая в любой момент может ударить в спину? Вам кажется, будто бы она полностью в вашей власти? Ошибка. Сегодня, да, а завтра? Что будет завтра? Ждать она умеет, и предавать тоже умеет. И жар загребать чужими руками.

— Вы ее не выдали.

— А вы хотели, чтобы я прилюдно обвинил Натали в столь ужасных деяниях? — Камушевский сел на кровать и, накинув на плечи шинель — в одной рубашке здесь было холодновато — пояснил. — Что бы она не сделала, она — женщина. Ни один из Камушевских не причинит вреда женщине. Что бы не случилось.

— А Вайда?

— Глупая легенда, не более. Впрочем, вы уже, наверное, в курсе, Охимчик никогда не умел держать язык за зубами. — С той стороны в дверь робко постучали, а в следующую минуту в окошко просунулась рука со стаканом.

— Чай принесли. — Весело заметил Николай.

Чай был крепкий, горячий и сладкий, и стаканы чистые, а жестяные подстаканники даже украшены нехитрым узором.

— Больше угостить нечем. — Николай развел руками, точно извиняясь за неосмотрительность дирекции тюрьмы, который плохо подготовился к визиту важного гостя. — Вам это может показаться смешным или даже глупым, но я простил ее. Натали ведь всегда меня защищала, и от Олега, и от жизни вообще. Заботилась, а я, как я мог ответить злом на ее заботу? Глупо, правда? И, ведь если разобраться, убивала не она.

— Не она. — Палевич и сам держался за эту простую мысль. Убивала-то не Натали. Она лишь говорила, а за слова нельзя наказывать. В конечном итоге каждый сам принимал решение. И Януш, и Юзеф, и Николай, и Аполлон Бенедиктович. Разве можно винить ее в чужих грехах?

— Знаете. Чего я больше всего боюсь?

— Нет. — Разговор складывался совершенно не так, как хотелось Аполлону Бенедиктовичу, но как перевести его в нужную колею, он не знал.

— Я боюсь не самой смерти, в конце концов, глупо бояться того, о чем не имеешь представления. Я боли боюсь и того, что не сумею умереть достойно. Олегу-то легко было, раз и все, ни ожидания, ни страха, ничего, а я, сижу тут и представляю, как это будет. Все гадаю: сумею или нет?

— Сумеете. — Уверенно заявил Палевич. Николай лишь усмехнулся, словно другого ответа и не ожидал. Да и то правда, кто осмелится сказать обратное.

— Хотелось бы верить. Нет, честное слово, хотелось бы вот так, храбро выйти, сказать что-нибудь такое, чтобы долго помнили потом, и самому шагнуть вперед, не дожидаясь момента, когда палач нажмет на рычаг и люк провалится под ногами. Хотелось бы, но страшно. Вы даже не представляете, насколько мне страшно, я бы все отдал, чтобы… впрочем, не важно. Спать не могу. — Пожаловался Камушевский, кутаясь в шинель. За окном совсем уж стемнело, и слабый огонек свечи испуганно дрожал, готовый в любой миг погаснуть, оставив людей один на один с темнотой.

— Все вижу, как Олег умирает. И Магдалену вижу. Они счастливы вместе, там, на небе, зовут с собой и обещают скорую встречу. А еще Олег говорит, будто бы нельзя прощать такое. Впрочем, он никогда прощать не умел. Вы останетесь?

— Какое-то время.

— Нет, я про другое, не уходите сегодня, уже поздно, и рассвет не заставит себя долго ждать, обещаю — мы славно побеседуем. Как-никак последняя ночь, не тратить же ее на сон в самом-то деле.

— У меня были несколько иные планы. — Мысль о том, чтобы провести в камере целую ночь была безумной и в то же время логичной. Аполлон Бенедиктович понял, что отказа Николай не примет, да и умирающему не принято отказывать в последней просьбе.

— Бросьте, какие у вас могут быть планы. Напиться, чтобы совесть замолчала? Вздор, я раньше тоже так поступал, а теперь понял — какая это была несусветная глупость, так бездарно тратить время, жизнь… Если хотите, мы даже не будем философствовать. Я стал чрезмерно болтливым, но это оттого, что здесь не с кем поговорить, только стены и охрана, ни то, ни другое меня не устраивает. Охране правду доверять никак не возможно — слухи пойдут, а нам это ни к чему. Стены же безмолвны, с ними скучно разговаривать. Когда вы догадались?

— Когда Януш сказал, будто клад охраняет ведьма.

— Ведьма… Красиво звучит. Я раньше поэзией баловался, но там все больше про ангелов, а тут ведьма… демоница. Успел описать?

— Нет.

— Но вы поняли?

— Понял. Рыжие волосы долго смущали, откуда в округе могла взяться рыжеволосая девушка, та, что имелась, в жизни не тронула бы Охимчика. А потом, точно озарение, понял, что у нее не волосы, а парик. А дальше просто — женщин в этой истории было две: Элиза и Наталья. Элиза непроходимо глупа, она бы в жизни не додумалась до чего-нибудь этакого, а Наталья…

— Поверить было непросто, так? — Николай лег на кровать, прямо в обуви и шинели, и поставил на грудь пусто подстаканник — чай давным-давно выпит, мутное стекло стакана ловит гранями отблески свечи, а подстаканник в руках Камушевского похож на безмерно большое кольцо, снятое с руки сказочного великана.

— Я тоже не верил. Знаете, когда Олег погиб, там, в лесу, я нашел носовой платок, красивый, с вышивкой и инициалами. Я решил, что он принадлежит одной из Олеговых… знакомых. — Николай слабо улыбнулся. — Мне и в голову не пришло, что платок обронила она. Даже, когда узнал, все равно… Мало ли, у Олега часто кровь носом шла, вот она могла и… понимаете?

— Понимаю.

— Ну, как подозревать ее? Как вы думаете: там, за чертой, есть жизнь? Или смерть конечна? Раньше было совсем просто — все верили в Бога, а, значит, и умирать не боялись. Вам интересно?

— Очень.

— Просто. Очень-очень просто. Магдалену любили все, даже ее овечка-сестра, у которой Магда жениха соблазнила, все, кроме Натали. Но это же не повод, чтобы подозревать, правда? Это не повод. А помните, как она приезжала? Не сюда, еще раньше, сразу после ареста. Помните?

— Помню.

Наталья умоляла позволить ей увидеться с братом, и Палевич сделал все, чтобы ее желание исполнилось. Тогда эта просьба не показалась ему странной, ведь о привязанности Натальи Камушевской к младшему брату знала все.

— Я был рад ее видеть, а она… Она спросила про платок. Сказала, что мне все равно уже не помочь, но, если я не трус, каковым меня считал Олег, то не позволю запятнать имя сестры. Представляете, она прямо призналась в убийстве.

— Но на суде вы не сказали ни слова.

— Не сказал. — Николай, закинув руки за голову, лежал и разглядывал потолок. Потолок был серым и даже ночь не сумела укрыть грязные разводы и трещины на нем.

— Потрясение было сильным, очень сильным, но она — моя сестра. Вероятно, я получил бы свободу, вероятно… Но всю оставшуюся жизнь меня почитали бы за труса, который во спасение собственной шкуры оболгал женщину, родную сестру. Никто бы не поверил, что я говорю правду.

В словах Камушевского был резон, Аполлон Бенедиктович сам вспомнил, с каким трудом принял истину, как пытался найти оправдания, доказательства невиновности и трусливо прятался за щит слов. «Не возможно».

Невозможно поверить, что хрупкая, нежная женщина — убивала. Не сама, но, что ни говори, убийство чужими руками все одно остается убийством. Невозможно поверить, что ее забота, ее слезы, ее робкие мольбы о защите — ложь. Все ложь, от первого до последнего слова. Невозможно поверить, что ей хватило сил и выдержки дойти до конца. На рассвете погибнет последний участник трагедии. Хотя нет, не последний. Останутся еще двое — Аполлон Бенедиктович, поклявшийся молчать ради той, кого любил, и Наталья Камушевская, женщина-оборотень.

Кто сказал, что обряжаться в волчью шкуру могут лишь мужчины? Женщинам подобные шутки тоже неплохо удаются.

— Я все думаю, что, если бы Олег был с нами чуть помягче, если бы он так не душил нас своей заботой, которая, по сути, не так уж и нужна была, Наталья никогда не решилась бы. Впрочем, чего гадать. — Николай замолчал, Аполлон Бенедиктович тоже сидел молча, в гадании о том, каким могло бы быть прошлое и настоящее, смысла он не усматривал. Настоящее есть и следует принимать его таковым, а не искать оправдания. Тем более, что Палевич давно уже понял: в некоторых случаях оправдываться бесполезно.

Николай Камушевский, невзирая на желание провести последнюю ночь без сна, задремал. Дрожащий огонек свечи разбрасывал тени по камере, но ни одна из них не осмелилась коснуться лица заключенного. Тени боялись нарушить покой, и Аполлон Бенедиктович тоже тихонько сидел, думая о своем. Он завидовал умиротворению и покою спящего, пусть даже этот покой — не долог. Летом ночи короткие, почти такие же короткие, как сама жизнь.

Салаватов

"Не умирай, девочка моя, все что угодно, только не умирай. Дважды терять любимого человека — слишком много для одной жизни. Это даже не боль, этому ощущению нет имени, внутри пусто, внутри огонь, внутри лед, и все сразу.

Не умирай".

Услышит ли Господь молитву его, Тимур не знал, он молился не Богу, не Дьяволу, не предвечной Вселенной, далекой и равнодушной, он молился душе, которая выбиралась из тела подобно тому, как бабочка выбирается из старого тяжелого кокона. В коконе не останется жизни, бабочка улетит…

Не умирай.

Пусть ее глаза лгут, пусть пылают гневом, пусть ненавидят, только бы жили.

Тогда, по возвращении, Иван Юрьевич соизволил проинформировать, что Ника жива, но состояние критическое. Это было два дня назад. С тех пор ни слова, ни словечка, ничего. Критическое состояние означает пятьдесят на пятьдесят. Либо выживет, либо нет.

Критическое состояние…

Пожалуйста, пусть она выживет.

Ника, которую достали из ямы, больше всего походила на куклу, что год провалялась на помойке.

Кукла Маша, кукла Даша, кукла Ника.

Кожа не белая — грязно серая, одежда грязная до такой степени, что невозможно понять, что на ней одето. Глаза закрыты, ее замечательные, зеленые с огоньками глаза закрыты, а на плече дурацкая импровизированная повязка.

Салаватову и прикоснуться к ней не позволили. Правильно, он же убийца, маньяк и сумасшедший, которого нужно запереть подальше, чтобы не смущал покой граждан.

Иван Юрьевич вызвал «Скорую», и Нику прямо с причала увезли в больницу. Иван Юрьевич сказал про критическое состояние, закрытый перелом, огнестрельную рану и опасения врачей. Зачем ему вообще понадобилось делиться информацией, Салаватов не понимал, но был благодарен.

Оставалось ждать и молится, не важно кому: Богу, Дьяволу, Великому духу, кто-нибудь да должен услышать.

Иногда Тимур начинал разговаривать вслух, шепотом, сам с собой, будто юродивый, на которого снизошло благословение свыше, в такие минуты ему казалось, что еще немного, и Ника его услышит. Она проснется, а при встрече скажет: "Ну и чушь ты нес, Салаватов"

Лишь бы проснулась.

Лишь бы сказала.

Если бы он был на воле… Если бы он был рядом с нею, в палате, то можно было бы сидеть, накрыв ладонью ее руку и слушать ее сердце, и не зеленую лесенку на мониторе, а настоящее, живое, которое медленно сжимается, проталкивая кровь в сосуды. Пока живо сердце, жива и она. Слушать и нашептывать единственную известную ему молитву. В ней всего-то два слова.

Не умирай.

Доминика

В больнице потолок белый, настолько белый, что глазам больно. А закрыть не получается — глаза не слушаются. И плакать тоже не получается. Ничего не получается, только лежать и пялиться в белый-белый потолок. Я уже успела изучить спиной каждый катышек, каждую впадинку на больничном матрасе. Наверное, еще немного и прорасту в него, пущу корни, точно какой-нибудь вьюнок. Нет, вьюнком быть не хочу, лучше буду кустом роз, большим, красивым с блестящими листьями, колючками и белыми цветами… Белыми? Как потолок? Нет, цветы будут нежно-розовыми, как пастила, которую продают на рынке.

Обожаю пастилу.

Медсестра уверяет, что совсем скоро я смогу бегать. Не верю. Розовые кусты не бегают, они растут, тянутся, подставляя солнцу зеленые ладошки-листья, дрожат, переговариваясь с ветром, и ловят капельки росы.

От лекарств в голове туман-туман. И во рту сухо, а позвать кого-нибудь лень. Необъятная вселенская лень — это тоже последствие лекарств, которыми меня пичкают. Лекарства поступают в кровь через прозрачную трубочку, если постараться и скосить глаза, то трубочка попадет в зону видимости. Она и еще большой ящик синего цвета, что за он — разглядеть не удалось. А спрашивать лень. И голову повернуть тоже лень.

— Как наше самочувствие? — Медсестра улыбалась так, словно здесь и сейчас проходила пробы на участие в новом сериале.

— Вы выглядите гораздо, гораздо лучше. — Радостно сообщила она. Если я выгляжу хотя бы вполовину так же плохо, как чувствую, то мумия царицы Клеопатры по сравнению со мной красавица.

— Не обманывайте. — Медсестра помахала пальцем. — Вам совсем не так плохо.

— Плохо.

Раздражение на эту девицу, которая улыбается и не желает понять, что мне нужны покой, сочувствие и неназойливая забота, выплеснулось наружу. Слово получилось сухим и невкусным. Как таблетка. Слово-таблетка… пожалуй, в этом что-то есть.

— Вот видите! — Воскликнула моя мучительница, взбивая подушку. — И заговорили! А сейчас сядем и…

Сядем? Не хочу садиться, хочу лежать, рассматривая потолок, и врастать в больничную койку невидимыми корнями. Человеком быть больно. А вот розовым кустом…

Медсестра на мои возражения обратила не больше внимания, чем на демонстрацию микробов, вздумай те устраивать демонстрации и отстаивать свои, микробьи, права. Или правильно "микробовые права"? Нет, "микробные". "Микробные права".

Почему защитники природы, отстаивая права всяких там жучков-паучков, забывают о микробах? В голове сам собой возник лозунг: "Каждому микробу по унитазу!" или еще лучше: "Руки прочь от унитазов! Унитаз — заповедная территория редких видов бацилл".

Красота.

С такими мыслями и сидеть приятно. Впрочем, медсестра оказалась не такой и садисткой, я полулежала, откинувшись на высокие подушки. Теперь видно, что синий ящик — не просто ящик, а какой-то сложный прибор, он пищал и подмигивал зелеными огоньками. Наверное, огоньки и линии что-то означали, но в моем извращенном сознании странный прибор ассоциировался с заложенной террористами бомбой. Как только пиканье стихнет, или зеленая линия доберется до верхней отметки — жаль не видно, что на ней написано — грянет взрыв.

По звуку взрыв похож на выстрел. А выстрел означает боль. Боль и кровь. Много-много красной, словно спелая клюква, крови.

— К вам посетитель. — Не слишком радостным голосом сообщила медсестра, словно посетители, которые пытались проникнуть в мою палату, являлись ее личными врагами. — Это, конечно, безобразие, беспокоить больного человека, но… вы уж постарайтесь не утомляться.

— Постараюсь. — Оказывается, если сидеть, то лень уходит вместе с желанием превратиться в куст роз. Розовых роз, на всякий случай я закрепила образ в памяти, очень уж красиво вымечталось: куст роз розового цвета. Может, это Салаватов? Мне так хочется, чтобы посетителем был Салаватов, с ним даже разговаривать не надо: он и так все поймет. Тимур только выглядит толстокожим, на самом деле он чуткий и… Додумать не успела: в палату бочком, как краб-переросток, запутавшийся в белом, не по размеру большом, халате, вошел незнакомый мужчина.

— Добрый день. — Голос у него был никакой. То есть, такой серый, невыразительный, будто погребенный под слоем пыли старый тапочек. Да и сам посетитель походил на тень. Такой же угловатый и неуютный. Отвечать я не стала: еще успею наговориться, ибо от мужчины за версту несло милицией. Догадываюсь, зачем он явился, и даже рада: хоть объяснит, куда Тимура дели.

— Как ваше самочувствие?

Я на всякий случай кивнула. Посетитель обрадовался, будто услышал именно то, что хотел услышать. Подобрав полы чересчур длинного — где он только такой откопал — халата, мужчина неловко взгромоздился на стул и соизволил, наконец, представится.

— Иван Юрьевич. — И чуть тише добавил. — Кукушка.

Иван Юрьевич Кукушка. Забавная фамилия.

— Вы можете рассказать, что с вами произошло? — Вежливо поинтересовался Иван Юрьевич.

— Все? Долго.

К счастью, он правильно понял. На всю историю от начала до конца у меня просто не хватило бы сил. Для меня каждое слово — почти пытка.

— Тогда хотя бы вы можете подтвердить показания гражданина Салаватова? Я зачитаю, а вы скажете, правда это или нет. — Поспешно добавил он и извлек из серого портфеля кипу бумажных листов. Читал он довольно долго, и, если бы не были затронуты мои кровные интересы, я бы заснула, настолько унылый у Ивана Юрьевича голос. Да и сам текст радовал, ни за что не поверю, что Тим изъяснялся так…казенно. В изложении Кукушки моя история выглядела бредом.

Впрочем, не думаю, что в моем собственном изложении бреда было бы меньше. К чести Салаватова он догадался о многом. Тимур умница. Почему они его не отпускают? Иван Юрьевич не словом не обмолвился о местонахождении Салаватова, но я-то знаю, что Тим сидит. Я уверена, ведь в противном случае он бы обязательно навестил меня.

— Итак, Доминика Витольдовна, что скажете? — Добравшись до конца своего-чужого повествования Кукушка с удивительным педантизмом сложил листы вместе и, закрепив в левом верхнем углу металлической скрепочкой, упрятал в прозрачный файл, а файл в портфель.

— Где Тим?

— Гражданин Салаватов временно задержан.

— Он не при чем. Он не убивал. — Только что я совершила удивительное открытие: оказывается, если говорить медленно, то сил уходит меньше, и слова получаются более внятными.

— Идет следствие. — Ответ Кукушки был профессионально обтекаем. Конечно, идет следствие, всех заинтересованных лиц просят обождать, пока следствие не пройдет мимо. Как поезд. Длинный-длинный поезд навроде знаменитого Восточного Экспресса.

— Марека убила Соня. — Глоток воздуха, минута отдыха и можно продолжать. — Она его жена.

— Она стреляла в вас?

— Да.

— Почему?

— Наследство. — Подобного рода беседа мне нравилась. Усилий минимум, результата максимум. Иван Юрьевич понял, мышастые глазки заблестели, а клочковатые брови поползли вверх, выражая не то сомнение, не то удивление подобным поворотом событий.

— Вы имеете в виду, что мотивом для преступления стало ваше наследство. Да… Салаватов упоминал нечто такое…

— Он не при чем. Она убила.

— Может быть, может быть… Но, понимаете, Доминика Витольдовна, ваши показания, они как бы не вписываются в общую картину преступления… Вы сумеете опознать эту Соню?

— Не знаю. — Память быстро прокручивала картинки прошлого. Сумею ли я опознать Соню? Вряд ли. Я же ее только со спины и видела: волосы, запястье, шею, вряд ли этого достаточно.

— По голосу. По голосу сумею.

— Уже хорошо. — Иван Юрьевич вдруг улыбнулся, и эта улыбка выглядела настолько чуждой его устало-равнодушной физиономии, что становилось по-настоящему смешно.

— Знаете, а ведь врачи не дают гарантий относительно вашего выздоровления.

— Что?

— Ну, сложный перелом, огнестрельное ранение, потеря крови, частичное обезвоживание организма… — Перечисляя, Кукушка загибал пальцы. — В общем, более чем достаточно, чтобы отправить на тот свет одну милую, слабую, а, главное, беззащитную, девушку.

— А охрана?

Слово «милиция» серо-зеленым колючим мечом застряла в горле. Ведь, действительно, если Соня придет, я даже на помощь позвать не сумею. А она придет, она обязательно придет, иначе весь ее хитроумный план рассыплется прахом.

— Ну… — Иван Юрьевич поскреб макушку. — Охрана, конечно, дело нужное, однако у меня к вам другое предложение.

Мой дневничок.

Ночь не спала, даже укол не помог. Тело расслаблено, а душа корчится от боли. Звонил Салаватов, у него снова какие-то требования. Пусть приходит: пошлю к чертовой матери, зачем он мне нужен. Мне вообще не нужен никто, кроме С.

Она придет, она должна придти, ведь она думает, что у меня есть те фотографии. Смешно, я сожгла их собственными руками, ненавидя Алика, осмелившегося на подобную подлость, а теперь сама готова занять его место.

Не ради себя, ради нее. С М. она долго не сможет, он не тот мужчина, который ей нужен. Мы поговорим, мы просто поговорим, я расскажу про клад, а потом… Потом мы помиримся и снова будем вместе.

На всякий случай пересмотрела все папины записи, нашла интересное место. Дургой бы не догадался, а я… Я в папу пошла, а он — гений. В принципе, все до смешного просто, дело в колодце и водопроводе. На всякий случай поменяю шифр. Нет, все-таки отец — гений! Зачем в лесу колодец? Кому он там нужен? Правильно, никому. А в книге — глупая, в общем-то книженция, собрание сказок какого-то Палевича А.Б про усадьбу говорится, про то, что ее перестраивали после пожара и наткнулись на остатки старого водопровода, вроде бы как две трубы в лес шли, но они песком засыпаны. Этот факт Палевич упомнинает как забавное происшествие — дескать, вода через трубы в погреб просачивалась и подтапливала, а все на ведьму грешили. Но водопровод шел к дому не из пустого места! Нужно искать колодец и еще одну трубу! Не вниз копать, как все, а вбок, в сторону.

Даже знаю куда.

Ох, Боженька, если ты есть, помоги мне убедить С. в том, что я ей нужна.

Умру без нее.

Вижу, Салаватов тащится, сейчас начнутся разборки.

Господи, как можно быть таким быдлом?

Тимур

На третьи сутки тупого полурастительного существования покой Салаватова был нарушен вызовом к следователю по особо важным делам Кукушке Ивану Юрьевичу. К предстоящему разговору Тимур отнесся с поразительным для него самого равнодушием, в конце концов, никто не знает, сколько таких разговоров впереди, так зачем нервничать.

Хотя, с другой стороны, может, удастся узнать про Нику, не зря же его двое суток в камере мариновали, а теперь вот проснулись. В кабинете Ивана Юрьевича было пыльно, сумрачно и душно, сам Кукушка медленно варился в сером пиджаке, который, судя по выражению лица, тихо ненавидел, но снять не решался. Забавно, костюм — это же не униформа.

— Садись. — Махнул следователь на стул. Голос вялый, как у полузадушенной курицы, вид такой же. Кажется, еще немного, и Иван Юрьевич станет еще одной жертвой жаркого июльского солнца. Тимур сел.

— Итак, Тимур Евгеньевич, давайте-ка вернемся к нашим баранам… да… баранам… Читаю вот ваши показания и понять не могу, то ли вы специально врете, чтобы следствие запутать, то ли… Вот, допустим, пишете, будто выстрелили в Егорина, тот упал. Вроде все понятно, но тогда как со звонком быть, а?

— Каким звонком?

— Телефонным, который гражданин Егорин успел сделать перед смертью.

— Звонок… ну…

— Ну… Му… — Передразнил Иван Юрьевич. — Или вот, вы пишете, что стреляли в доме, а между тем экспертиза утверждает, что убит Невялов на террасе, а уже потом тело перетащили в гостиную. Дальше снова несоответствие: вы признаетесь в убийстве гражданки Лютовой, тело которой якобы закопали в лесу, между тем вышеупомянутая гражданка жива.

— Жива?

— Жива, жива… Относительно здоровья порадовать не могу, но жива и, по словам врачей, жить будет. — Кукушка достал из кармана мятый носовой платок в клеточку, и промокнул пот на лбу. Шумно вздохнул, один в один как горбатый кит, которого Тимуру довелось видеть в передаче про животных. Кит был большим, серым и измученным длительным переходом, в маленьких, относительно необъятных размеров тела, глазках, отражалось море, небо и белая лодка наблюдателей, которые в красках расписывали, насколько опасными могут быть такие животные. А кит никого не тронул, только смотрел вот так же печально и устало, как следователь по особо важным делам Кукушка.

— Как она?

— Как? — В печальных глазах человека-кита мелькнула насмешка. — Неплохо для человека со сломанной ногой и простреленным плечом. Живучая она… да… повезло.

— Кому?

— Вам повезло. И ей тоже повезло. Всем повезло.

Насчет всех, Салаватов не был уверен: вряд ли Марек согласился бы с утверждением, что ему повезло. Пуля — это не везение, это, скорее, наоборот.

— Итак, Тимур Евгеньевич, что с откровениями вашими делать будем? — Иван Юрьевич извлек из серой папочки листы. По ходу, то самое "чистосердечное признание", которое Салаватов накропал пару дней назад.

— Что хотите, то и делайте.

— Скучно с тобою, Салаватов. — Иван Юрьевич укоризненно покачал головой, словно пеняя за недостаток веселости. — Предсказуемый ты, как дважды два. Ладно, претензий у меня к тебе нет, надеюсь, взаимно.

— Что? — Тимур пытался понять, шутит Кукушка или нет, но тот был спокоен и даже равнодушен, точно происходящее в кабинете волновало его меньше всего на свете.

— Претензий, спрашиваю, ко мне нет?

— Нет.

— Вот и замечательно. Сейчас оформим подписку о невыезде и свободен.

— Что?

— Подписку, говорю, дашь, и свободен. У тебя со слухом проблемы?

— Нет.

— А похоже на то… да, очень похоже… ты на всякий случай сходи, проверься, а то, знаешь, как бывает?

— Как? — Салаватов давно уже не чувствовал себя таким идиотом, а Иван Юрьевич забавлялся от души.

— Каком кверху. Живет человек, живет, а потом раз и оглох. Или вообще помер, но это так, отношения к делу не имеет. Да, Салаватов, пока не убег, глянь-ка на фотографии, авось кого и признаешь.

— Наручники снимите?

— Наручники? А, извини, запамятовал… тоже, видать, к врачу пора.

Фотографий было всего пять, размер стандартный: десять на пятнадцать сантиметров, сюжет, впрочем, тоже стандартный: жених, невеста плюс друзья-подруги. Даже пейзаж на заднем плане и тот почти не разнился, будто фотографии нарочно выбирали по степени схожести. Забавно. Четыре снимка Салаватов сразу отложил в сторону: запечатленные на фото люди были ему незнакомы. А вот пятая, пятая фотография требовала гораздо более пристального изучения.

Группа из четырех человек снята на фоне реки, синее небо, синие воды, синие, как васильковое море, глаза невесты. Пожалуй, глаза — единственная яркая деталь в ее облике. Девушка, несомненно, хороша. Кремовое с золотом кружево оттеняет белизну кожи, светлые волосы забраны вверх, а над верхней губой примостилась бархатная родинка, вполне невинная и даже по-своему симпатичная, но у Салаватова она вызывала острый приступ брезгливости. Казалось, будто на хорошеньком девичьем личике сидел паук. Гадость. Впрочем, если отбросить эту крошечную деталь, невеста была само совершенство: нежная, хрупкая, трогательно-изящная, она напоминала Тимуру орхидею, красивую белую орхидею, рожденную во тьме, чтобы украсить ночь своим присутствием.

Ну и мысли в голову лезут.

Итак, невеста. Девушка-цветок, девушка-эльф. А ведь это неестественно-бледное личико, живое воплощение декадентских идеалов красоты, ему знакомо. Если изменить тон волос на чуть более светлый, и глаза сделать почти прозрачными, а на впалых щеках изобразить румянец, то… Но родинка, родинка-паучок, ее невозможно спрятать, ее невозможно не запомнить. Хотя, сейчас, кажется, родинки удаляют хирургическим путем… Тогда…

Да, в этом случае одно лицо. И, похвалив себя за наблюдательность, Тимур переключил внимание на жениха. Хорош, однако, под стать прелестнице-орхидее. Глядя на эту пару, сложно поверить, что фотография любительская, уж больно хороши и жених, и невеста, да и невестины подружки. Салаватов с некоторой отстраненностью заметил, что на снимке Марек выглядит чуть моложе и человечнее, улыбается во весь рот, ни мало не заботясь о правильности и уместности улыбки, видно, что счастлив и не пытается счастье свое скрывать, наоборот, желает поделиться со всем миром. Конечно, ведь ему досталось такое сокровище…

Интересный поворот сюжета.

Слева и справа от молодой пары стоят две девушки в практических одинаковых платьях, такие наряды, как правило, шьют близняшкам. А девушки и в самом деле удивительным образом походили друг на друга: волосы, глаза, упрямо вздернутые носики и пухлые губы. Они словно отражение друг друга, две сестрички, повзрослевшие, но не избавившиеся от привычки дурить людям головы своей схожестью.

— Итак? — Иван Юрьевич смотрел на фотографию в руках Тимура с любопытством естествопытателя, которому только что удалось обнаружить престраннейшее существо, и теперь предстояло решить, что с этим существом делать: отпустить или препарировать во имя богини Науки.

— Есть кто знакомый?

— Есть. — Салаватов развернул фотографию таким образом, чтобы Кукушке было видно, и принялся перечислять:

— Лара Камушкевич. — Палец, коснувшись блондинки слева, предательски дрогнул. Ох, Лара, Лара, Ларочка, в какую аферу ты умудрилась втянуть сестру? И что тебя связывает с Мареком и его невестой?

— Вика. Фамилии не знаю, но могу показать, где живет, точнее жила.

— А что с ней случилось? — Поинтересовался Иван Юрьевич, разминая в пальцах сигарету. От сигареты шел такой аромат, что Салаватов непроизвольно сглотнул, мысленно подсчитав, что он уже пятый день без курева.

— Будешь? — Кукушка вежливо протянул открытую пачку, и рука сама цапнула сигарету. От дыма слегка закружилась голова: видать, организм и за такой короткий срок успел отвыкнуть от табака.

— Ну, так что с этой Викой случилось?

— С ума сошла. Сестра определила ее в больницу — куда, не знаю, сами спросите.

— Спросим, спросим. — Пообещал Иван Юрьевич. — Дальше.

— Егорин. Марек. — Тимур обрадовался было, что не придется вникать в детали, не придется объяснять, из-за чего, вернее, из-за кого сошла с ума Вика, и почему они с Ларой так похожи друг на друга, но потом понял, если старая история будет представлять интерес для ментов, то они ее раскопают и без его, Салаватовской, помощи.

— А это… — относительно невесты Тимур испытывал некоторые сомнения, и в конечном итоге решил сказать, как есть: — Если родинку убрать, волосы сделать светлее, а глаза темнее, то она будет похожа на…

Доминика

Она пришла не ночью, а утром, ранним-ранним утром — на часах, что висят на противоположной стене, стрелка еще до шести не добралась, но за окном уже светло. Летом рано светает, вот зимой, зимой мне вряд ли бы удалось разглядеть ее лицо. Зимой по утрам темно и холодно, поэтому увидеть можно лишь силуэт.

О чем это я? Страшно, вот и пытаюсь отвлечь себя какой-то ерундой, чтобы не выдать ненароком. Стоит ей заметить, что я не сплю, и тогда… Не знаю, что тогда, но уж точно не изящное «медицинское» убийство, обещанное Иваном Юрьевичем.

Ох, зря я согласилась на эту аферу, а на тот момент идея казалась на редкость удачной. Как же, поймать злодея на месте преступления, отомстить за собственный страх, унижение и боль. Кто в моей ситуации не захочет отомстить? В общем, сама виновата.

Ночь напролет лежала без сна: боялась глаза сомкнуть, чтобы не пропустить визит дорогой гостьи, а она пришла утром. Утром, когда я, расслабившись — все знают, что преступления совершают в темноте, а днем относительно безопасно — задремала. Разбудила — читай «спасла» — меня скрипнувшая дверь, спасибо коменданту за несмазанные петли.

Дверь утренняя гостья плотно прикрыла: защелок или замков не имелось и, полагаю, данное обстоятельство донельзя раздражало мою гостью, она некоторое время прислушивалась к звукам, доносящимся из коридора. Хотя, какие там могут быть звуки, шести нет, все спят. Все, кроме ее и меня.

Только бы не заметила, что и я бодрствую, стараюсь дышать пореже, и не шевелится. Что бы не случилось, шевелится нельзя. Рука моментально затекает, а между лопаток кожа свербит. Почесать бы, но нельзя, нельзя, ничего нельзя. Единственное, что мне дозволено: наблюдать за ней сквозь ресницы. Чисто женская уловка, когда вроде бы и спишь, и в то же время следишь за происходящим, немного неудобно, да и угол обзора оставляет желать лучшего, но мне не до капризов.

Ей удивительно идет костюм медсестры, халат, правда, несколько великоват: на ее субтильную фигуру сложно подобрать одежду по размеру. Впрочем, полагаю, ей было не до переборов.

Вздыхает, этот печальный вздох я скорее чувствую, чем слышу. Знать бы, о чем она печалится, о том, что придется убить человека? Сомневаюсь. Скорее о том, что я не умерла там, на острове, тогда ей не пришлось бы теперь рисковать. Ненужный риск ее раздражает, заставляет нервничать, оттого и тянет время. Но вот, решается, подходит к кровати и несколько секунд пристально вглядывается в мое лицо. Взгляд колючий, настороженно-недружелюбный, как у волчицы, которая пытается угадать в какой стороне сидит охотник, и удастся ли пересечь открытое пространство прежде, чем ударит выстрел. Холодные пальцы касаются щеки, я едва не взвизгнула от неожиданности и отвращения, сердце стучит слишком сильно, вдруг услышит? Вдруг Кукушка ошибся и она снова пришла с пистолетом? Тогда… тогда конец.

Пальцы перемещаются на шею и, нащупав артерию, замирают. Да она же пульс считает! Поймет или не поймет, что я притворяюсь? Утешаю себя мыслью, что и у тяжелых больных сердцебиение бывает учащенным, например, от лекарств. Пальцы убрались с шеи. Скрипнул пол. Отошла? Снова приоткрываю глаза, да, она отошла от постели. Не далеко, к специальной стойке, где закреплен пакет с физраствором, с которым я соединена прозрачной пластмассовой пуповиной. Почти профессионально осматривает пакет — жидкости внутри осталось около трети и трубку. Мне тоже достается задумчивый взгляд. Господи, а, если она сделает укол мне? Подойдет и всадит какую-нибудь гадость прямо в вену, без посредников, так сказать. Этот вариант мы с Иваном Юрьевичем не предусмотрели. Нажать на кнопку? Рано, рано еще, но как бы потом поздно не стало.

В ее руку появляется шприц, пальцы уверенно зажимают трубку, полупрозрачная игла — я почти не вижу ее, перед глазами все плывет, пробивает пластиковую оболочку… все. Пора. Нажимаю на ту штуку, которую оставил мне Кукушка.

Тимур

Хуже нет, чем ждать да догонять. Особенно ждать. Время ползет вялой сколопендрой, каждая минута выматывает, с головой погружая в тупое спокойствие. Еще не сон, но уже вот-вот, на самой грани, стоит закрыть глаза и блаженная тишина ласково оттеснит напряжение.

Спать нельзя. Ника, наверное, тоже не спит. Она совсем рядом, в соседней палате, отчего ожидание становится совершенно невыносимым. Плюнуть бы на все, пойти к ней, но Кукушка предупредил, что, если Салаватов станет вести себя "неправильно", то из больничной палаты вернется в камеру. Нельзя сказать, что Тимур испугался, дело в другом: если он останется за решеткой, то кто тогда защитит Нику? Иван Юрьевич?

Да он спит, придвинув стул к стене. Глаза закрыты, дыхание спокойное, только пальцы сами по себе шевелятся. Словно у пианиста, которому снится, будто он на концерте выступает. Кукушка всхрапнул и от звука проснулся. Заморгал, словно в глаз что-то попало, и широко зевнув, поинтересовался шепотом.

— Ну, что тут?

— Тихо. — Собственный голос в тишине показался оглушающе громким.

— Это не есть хорошо. — Кукушка потер переносицу, и на всякий случай поднес черную штуковину, которая должна была подать сигнал, к уху. — Придет, я уверен, что придет.

Салаватов его уверенность разделял. Слишком велико искушение решить все проблемы одним махом, как тут не придти, но вот вопрос: когда. Сегодня? За окном уже светло, скоро день, а днем убивать неудобно: слишком много вокруг любопытствующих. Завтра? Еще одна бессонная ночь? Нет, пожалуй, завтра слишком поздно, тут счет на часы: ведь, если Ника очнется и даст показания…

Ей, наверное, очень страшно.

И все-таки, когда прибор на столе замигал зеленым глазом и зачирикал, Тимур растерялся. Целую ночь ждал, а тут растерялся.

— Ну, чего расселся? — Недовольно спросил Кукушка, поднимаясь. — Зовут, слышишь?

Дальше все происходило быстро, слишком быстро, чтобы уставший разум поспел за событиями. Поэтому Салаватов сначала действовал, а потом уже оценивал собственные действия. Да и чего их оценивать…

А светловолосая девушка в зеленом халате медсестры их появлению не удивилась, сразу все поняла. Надо же, оказывается, и блондинки бывают умными.

— Ждали, да? — Она кокетливым жестом поправила шапочку и улыбнулась. Улыбка, правда, вышла немного кривой.

— Ждали. — Подтвердил Иван Юрьевич. Салаватов кивнул, от холеного вида этой блеклой красавицы у него сводило скула от ярости.

— И он здесь. — Тоненькие пальчики разгладили невидимую складку на халате. — Выпустили, значит… обманули… а я, как дурочка, право слово…

— Вы не дурочка, вы умная, очень умная и очень сильная. Поверьте, при других обстоятельствах эти качества в женщине меня восхищают, но вы… Вы, Софья Сергеевна… Или вас правильнее было бы назвать Светланкой? Соня или Света?

— Обе. — Ни мало не смутившись, ответила она. — Но лучше Соней, так привычнее. А она тоже не спит?

Вопрос адресовался Кукушке, но ответила Ника.

— Не сплю. — Голос сиплый, а вид… Господи, да будь его воля, Салаватов размазал бы по стене эту белокурую стерву за то, что она сотворила с Никой.

— А… а это? — Соня достала шприц из кармана халата. — Врача позовите, а то еще загнется.

— С чего такая заботливость? — Поинтересовалась Ника.

— Мне сейчас лишний труп совершенно ни к чему, мне и без него хватит.

— Понятно… Смотри. — Ника неловко отодрала пластырь, который удерживал иглу. Отодрала вместе с иглой. Тимур отметил чистую кожу, без малейших следов укола, и улыбнулся. Все-таки, Кукушка — хитрющий мужик, этакий фокус придумать. И Ника умница, не испугалась.

А зеленые глазищи стали еще больше, горят огнем, а на лице застыло выражение праведного негодования. Ника злилась, Салаватов читал ее злость в нервно подрагивающих уголках губ, в побелевшем кончике носа и ярким зеленым искрам вокруг зрачков.

Первобытный человек, внезапно проснувшийся в теле Салаватова, требовал: во-первых, отомстить за самку, а, во-вторых, схватить эту самую самку в охапку и утащить в пещеру, подальше от посторонних взглядов.

— Игла запаяна. — Счел нужным сообщить Иван Юрьевич. — Так что ваше лекарство осталось в… ну, в этой системе.

— Обманули дурачка на четыре кулачка… — Рассмеялась Соня-Света. — Помните, в школе так дразнились? А, хотите, я расскажу все, как есть? Сама, в деталях, и на вопросы отвечу, на все до единого, даже на интимные? — Она сложила руки на груди и стала похожа на маленькую девочку, которая умоляет родителей купить ей щеночка. У девочки худенькое личико с острыми скулами и беленькие волосики, а глаза голубые, но не яркие, как на фотографии, а бледные, похожие на редкостные по красоте голубые алмазы.

— Я все расскажу, но здесь. Здесь и сейчас, таково мое условие.

— А смелый сейчас преступник пошел, а, Салаватов? — Пробубнил Иван Юрьевич. — Условия выдвигает, не то, что ты, лапки кверху и признаваться.

— Или так, или никак. Арестуете, и ни слова не скажу, ни словечка, сами тогда доказывайте.

— И докажу.

— Докажете, — легко согласилась Соня. — но, представьте, сколько уйдет сил, времени… А тут я сама, добровольно, и при свидетелях признаюсь. Боитесь, что сбегу? Куда. Бежать можно с деньгами, а все деньги у нее, так что не бойтесь.

— Не хватало еще какой-то пигалицы бояться. — Кукушка поскреб в затылке, потом, махнув рукой, разрешил. — Рассказывай.

— Я присяду.

— Садись.

Она присела на жесткий стул с видом царицы, усевшейся на опостылевший за годы правления трон.

— Итак… Знаете, хочется рассказать все и сразу, а с чего начать — не знаю. — Сониных губ коснулась печальная улыбка. — Когда вам пятнадцать, и вы влюблены, безумно и неистово, но ваш избранник уходит к другой, потому что та, другая, может позволить себе модное платье, красивые туфли и прическу из салона, мир рушится. Сначала вы понимаете собственную никчемность, желаете свести счеты с жизнью, но, поостыв, приходите к единственно верному выводу: миром правят деньги.

— Ближе к теме. — Попросил Кукушкин.

— Куда уж ближе, ведь именно из-за них, из-за денег, все и началось. Даже не из-за денег, а из-за проклятой нищеты, в которой я жила… Ненавижу нищету. — Она так это сказала, что Салаватов сразу поверил.

— Мне хотелось заработать. Официантка, потом продавщица, потом танцовщица в стриптиз-баре. Но это все не то, понимаете? Я зарабатывала, но немного, деньги расходились, а я по-прежнему оставалась нищей девицей третьего сорта. А еще все норовят воспользоваться: клиенты, охрана, хозяин. Пощупать, трахнуть, но не больше. Я ведь красивая, но кому нужна красота, если у нее нет подходящей упаковки? А красоту приходилось поддерживать: спортзал, бассейн… В бассейне мы и познакомились с Мареком, на тот момент это было потрясающей удачей для меня. Он влюбился с первого взгляда, называл русалочкой, ангелом… — Соня провела рукой по волосам. — Говорил, что я — настоящая наяда. А как он ухаживал… Честное слово, я сама почти влюбилась. С работы пришлось уволиться в срочном порядке: стриптизерша могла претендовать на роль любовницы, а мне хотелось стать женой. Для Марека я была невинной девушкой, этакой романтичной особой, от которой далеки мировые проблемы. На этом история могла бы и закончится, но судьба… Вы верите в судьбу?

— Нет. — Кукушка грыз сигарету. Курить в палате нельзя, а не курить тяжело, вот он и нашел собственный выход из положения. Тимур молча завидовал: во избежание искушения сигарет он не взял вообще.

— А я верю. Судьба свела меня с Мареком, а в противовес, чтобы не зазналась, одарила знакомством с Аликом и Ларой, еще та пара. Впрочем, если соблюдать хронологию, то сначала я познакомилась с Ларой, потом с Аликом, а уже потом с Егориным. На первый взгляд, пустяк, какая разница, с кем и в каком порядке я знакомилась, но именно очередность сыграла роковую роль.

— Ты по делу давай.

— Не перебивайте, пожалуйста, мне и так тяжело собираться с мыслями. Значит, Лара… В то время я крутила роман с одним… скажем так, молодым человеком. Он казался довольно перспективным объектом: молодой, довольно симпатичный и, что гораздо важнее, довольно состоятельный. Не новый русский, но все же. Одна беда — наркоман, причем наркоман со стажем, прошел весь путь от безобидной травки до героиновых уколов. На игле сидел давно, но я, молодая и наивная, верила, что сумею вытащить его из этой ямы, а он, в припадке благодарности, жениться на мне и будет холить и лелеять всю оставшуюся жизнь. Ну не дура ли?

Сонин вопрос остался без ответа, Салаватов предполагал, что ответ, как таковой, ей не нужен, а вопрос был задан исключительно ради доверительного тона беседы.

— Я таскалась за ним по кабакам и притонам, уговаривала, угрожала, умоляла… Следила, чтобы не укололся, а он… Хотя, кому я рассказываю, ты же сам все знаешь. — Соня заглянула Салаватову в глаза и улыбнулась. Эта растерянная, чуточку печальная улыбка говорила: «ты понимаешь, ты тоже через это прошел, через страх за близкого человека, отчаяние, ненависть к тому, кого недавно любил… ты такой же, мы с тобой одной крови». Тимур отвернулся, чтобы не видеть улыбки, бледно-голубых, словно сушеные васильки, глаз, некрасивых белых ресниц и очень красивых белых волос.

— На квартире Шныря мы с Ларой и встретились. Она мне сразу понравилась: чистая, ухоженная, гордая. Она обращалась с ними, даже ос Шнырем, которому была должна, как с подданными. Этакая королева отверженных, роза, выросшая в мусорной куче…

— Вам бы книжки писать. — Хмыкнул Иван Юрьевич. — Складно излагаете.

— Спасибо. Лара… С ней было интересно. Мы подружились, она учила, я училась. Она рассказывала о себе, а я слушала, я перенимала ее манеры, ее речь, ее жесты, движения, умение подбирать одежду. А она рисовала меня.

— Писала. — Четко произнесла Ника. — Правильно говорить писала.

— Пусть писала, какая разница. У нее были очень странные картины, она пыталась объяснить суть, но… Боюсь, понять их мог только такой же сумасшедший. Не надо считать меня неблагодарной, я очень любила Лару.

— Любила и убила. — Салаватов и сам не понимал, откуда появилась эта мысль, она просто взяла и возникла, и сразу же показалась удивительно логичной, объясняющей все или почти все.

— Любила и убила. — Бесплотные Сонины ладошки прижались к щекам. — Убила. Да, я ее убила. Но я не хотела… Убивать не хотела, хотела, чтобы она отстала от меня. Но, давайте по-порядку?

— Давайте.

— Ларина дружба не разрешала денежной проблемы, более того, собственную ущербность я стала ощущать острее. Просить? У самой Лары денег было… немного. Героин — дорогое удовольствие, да и по жизни она не умела экономить. Честно говоря, я и предположить не могла, как она зарабатывает, думала, жених деньги дает, завидовала… Лара уговаривала бросить бар, утверждала, что там не место девушке, если, конечно, девушка не мечтает о карьере проститутки… Ничего, что я так, ну, не совсем понятно излагаю?

— Излагайте. — Похоже, Кукушка окончательно смирился с тем, что чистосердечное признание совершается в столь нестандартной обстановке, и теперь слушал, не вмешиваясь в рассказ.

— Я бы ушла, но куда? Официанткой в МакДональдс? А тут Алик подвернулся, из постоянных клиентов бара, с той же песней: дескать, работаю за гроши в каком-то свинарнике, того и гляди туркам продадут. Предложил вариант: я фотографируюсь для журнала, ничего пошлого, вроде порнухи, так, легкая эротика, и получаю неплохие деньги. Честно говоря, названная Аликом сумма в несколько раз превышала мой недельный заработок, а работы — на пару часов. Я согласилась. Все было, как он обещал: чистая студия, гример, освещение, фотограф… И деньги, приятная наличность. Я и не предполагала, куда вляпалась.

— А Лара не рассказала? — Поинтересовался Салаватов. Стоять посредине палаты, словно столб на поле, было неприятно, но, если отступить в сторону, то путь к выходу будет свободен, и, кто знает, не воспользуется ли Соня счастливой возможностью?

— Она не знала, что я тоже знакома с Аликом. С Ларой мы разговаривали о Ларе, а не о моих денежных проблемах. С каждой сессией фото становились все более откровенными, у Алика была богатая фантазия и богатые клиенты.

— Он вынудил вас заниматься проституцией? — Вопрос Ивана Юрьевича не застал Соню врасплох, она тряхнула головой, не то соглашаясь, не то отгоняя неприятные воспоминания прочь.

— Он говорил, что это не проституция, вернее, не совсем проституция, ведь я спала только с избранными, очень ограниченным кругом людей. Поверьте, Алик умел беречь ценные кадры, а меня он считал именно ценным кадром. У меня внешность… специфическая. Но я понимала, что рано или поздно стану такой же законченной, отупевшей от бесконечного унижения наркоманкой, как Вика.

— Вы имеете в виду Веронику Грушкину?

— Ее. Вот уж кто походил на Лару, как сестра, так это Вика. У нее на этом сходстве крыша поехала. Но, до Вики мы чуть позже доберемся. — Соня снова улыбнулась. — Всему свое время. Пока… Пока очередь Марека. Представляете, мне делает предложение настоящий принц: богатый, красивый, но что будет, если принц узнает, чем подрабатывает Золушка? Алик отпускать меня не собирался, вернее, готов был за определенную ежемесячную мзду забыть мое имя и адрес, но я ему не верила. С другой стороны, денег, чтобы откупится, у меня не было, а Алик торопил, он почуял наживу и ни за что бы не отступился. Дальше… Дальше в дело вмешалась судьба. Знаете, я представляю себе судьбу в виде паутины: дерни за одну ниточку, и вся паутина содрогнется, обнимая жертву, и уже не вырвешься, даже если покажется, что повезло… Мне вот показалось. Лара случайно увидела меня с Аликом в кафе: я уговаривала его подождать, клялась, что заплачу, а он требовал денег или отработать. Противно вспоминать. А тут еще Лара с ее поучениями. Видите ли, мне следует держаться от Алика подальше. Не знаю почему, но я рассказала ей о проблеме, а она пообещала помочь.

— Помогла?

— Помогла. Через несколько дней она позвонила, сказала, что фотографии уничтожены. Я не поверила, но Алик отстал, стоило намекнуть, что я в курсе кражи. Он пришел в бешенство, но отстал. Господи, как же счастлива я была! Знаете, какая красивая у меня была свадьба?

— Фотографии видели. — Индифферентно заявил Кукушка.

— Фотографии… В этом деле во всем виноваты фотографии. Там и Лара есть, я пригласила на свадьбу мою единственную подругу, а она притащила Вику, видите ли, та помогала украсть компромат. Вы не подумайте, я ничего против Вики не имею, ей просто не повезло в жизни. А еще она любила Лару, не как подругу, а как женщину, я и раньше знала, что у нее с головой не все в порядке, но не предполагала, что настолько. А она вдруг решила, будто Лара испытывает ко мне такие же чувства, как она к Ларе, а я, гадкая, изменяю, да еще открыто. Вика посчитала мою свадьбу с Мареком предательством по отношению к Ларе! Дурдом. Хуже того, Викуша стала внушать свои мысли Ларе, дескать, за любовь нужно бороться, мужчины — скоты, а меня следует хорошо наказать… По-моему, бред полный, но Ларе мысли пришлись по душе.

— Она стала преследовать вас?

— Ну… Не то, чтобы преследовать… она звонила, приглашала встретится, кофе попить, поболтать, но, понимаете, Лара была частью той, другой жизни, о которой я хотела забыть. Я не имела ничего против Лары, я была благодарна ей за помощь, но… За Лариной спиной маячил Алик, проституция и наркотики… Я избегала ее, а она с каждым разом становилась все настойчивее. В конце концов, состоялся откровенный разговор. Лара пришла в ярость, а на следующий день подкараулила меня и заявила, будто фотографии вовсе не уничтожены, она сохранила их и в любой момент может отправить Мареку вместе со списком моих клиентов. За снимки она потребовала деньги, большую сумму, она специально это сделала, она знала, что денег у меня нет, она хотела видеть мое унижение, чтобы все было как раньше: она учит и командует, а я подчиняюсь. Она готова была разделять мое горе, но не мою удачу.

— Вы раздобыли деньги?

— Нет. Я знала, что деньги не нужны, точнее, что, если удастся, я договорюсь с Ларой, и она отдаст фотографии без денег.

— Где должна была состояться встреча? — Иван Юрьевич, несмотря на образ простоватого мужичка, вопросы задавал весьма профессионально, голос жесткий, а взгляд холодный, цепкий.

— В Лариной квартире. Договорились на час дня, я немного опоздала.

— Почему?

— Пробки. — Соня потерла виски и пожаловалась. — Голова болит. Тогда тоже болела, но не так сильно. Извините.

— На чем вы приехали?

— На машине. Марек подарил мне авто. Я не думала убивать ее, я хотела решить дело миром, но… Лара была в ярости, буквально перед самым моим приходом, она поссорилась с женихом. Я даже столкнулась с ним у подъезда.

— Не помню. — Признался Салаватов. Он вообще очень плохо помнил тот день. Утро, солнце, приглашение на прогулку, затуманенные героином Ларины глаза, разговор. Слово за слово, и вспыхивает ссора. Лара бросает обидные слова. Какие? Память не сохранила, но Тимур взрывается, тогда он плохо умел контролировать собственные эмоции. Он ушел, позорно сбежал с поля боя, щадя самолюбие, и до вечера зализывал раны в кабаке, а вечером его взяли.

Сталкивался ли он у подъезда с этой бесцветной молью? Нет, не помнит.

— Лара стала уговаривать меня вернуться. Твердила, что Марек не достоин, что он слабый и трусоватый. Говорила о каком-то кладе, который нашел ее отец, о том, что Марек не имеет на этот клад прав, потому как он своей матери не родной сын, а приемный, а мать — позор семьи… Я не восприняла ее слова всерьез. Я думала только о фотографиях, а она о том, как мы уедем. Она превращалась в точное подобие Вики и… я испугалась. Да, испугалась того, что она из-за своих больных фантазий разрушит мою жизнь! Она бы сделала это, не задумываясь! Уничтожила бы меня, раздавила, как козявку, а потом подобрала бы на осколках счастья и долго-долго утешала. Когда же Лара призналась, что фотографий у нее нет, но она все равно не отпустит меня, потому что знает имена клиентов, а Марек, как и все мужчины, ревнив… Это как лавина, я плохо понимала, что делаю.

— И вы схватились за нож. — Заключил Кукушка.

— Он на столике лежал, там ваза с фруктами и нож. Он сам прыгнул в руку. Я ударила. Раз, потом еще раз, потом еще и еще… А, когда остановилась, Лара была мертва. — Соня прикусила губу.

— Что вы делали потом?

— Ушла. Нет… Сначала я взяла ее платье: мое было в крови. Натянула поверх своего сарафана. Вытерла нож салфеткой. Потом… Потом вышла из квартиры, села в машину и уехала. Я боялась, что меня найдут, но, когда арестовали ее жениха, успокоилась. В конце концов, обо мне никто не знал, а Лара многим перешла дорогу. Начни вы копать, добрались бы до Алика и его бизнеса, а, где наркотики и проституция, там и убийство. Многие знали, что Лара конфликтовала с Аликом, а я… Зачем я нужна кому-то? Потом еще Вика, не разобравшись, застрелила Алика, дело совсем запуталось, и я успокоилась.

— Вы знали, что за совершенное вами преступление был осужден другой человек?

— Да. Но не я же его посадила, а она. Представляете, я и знать не знала, что она в квартире находится! Впрочем, Лара часто говорила, что ее сестра — полная дура. С нее и спрашивайте.

После этих слов у Салаватова возникло стойкое желание убить Соню, положить одну руку на затылок, второй закрыть рот, и резко повернуть, чтобы шея хрустнула. Тимур сам испугался такого порыва и на всякий случай сделал шаг к двери, чтобы расстояние между ним и этой линялой гадюкой стало больше.

— Может, вернемся к событиям дней сегодняшних? — Предложил Кукушка.

— Вернемся. — Охотно согласилась Соня. Ее щеки порозовели, а в глазах появился задорный блеск. — После Лариной смерти мне казалось, будто, жизнь, наконец, наладилась. Родители Марека меня приняли, сам Марек обожал, денег… Впервые, мне не пришлось заботится о деньгах, я могла покупать те вещи, которые мне нравились, а не те, на которые хватало денег. Это была сказка… Но, как любая сказка, она закончилась. Года через два после свадьбы отец Марека умер, оставив фирму и прочее имущество — как принято выражаться движимое и недвижимое — своей супруге, мачехе Марека.

— Ваш супруг остался ни с чем?

— О, нет. Понимаете, Валентина была слишком далека от дел мужа, она существовала в мире фантазий. Благотворительные обеды, заседания клуба садоводов, клуба любителей левреток, клуба ценителей камерной музыки, клуба помощи православной церкви… Она вообще была помешана на религии. Ко всему Валентина была больна. Рак. Она полагала, будто болезнь — наказание божье, и, вместо того, чтобы лечиться, молилась. Фирмой управлял Марек, к несчастью, способность зарабатывать деньги по наследству не передается. Марек за три года умудрился не только развалить все, что создал его отец, но и влезть в долги. Он оказался именно таким, как говорила Лара, слабым и беспомощным, умел лишь ныть. Валентине становилось все хуже и хуже.

— Вы рассчитывали на наследство?

— Да. Одна коллекция живописи стоила бешеных денег. Отец Марека в свое время неплохо заработал на переправке картин непризнанных в Союзе художников на запад, заодно и для себя неплохую подборку сделал. Валентина категорически отказывалась продавать полотна, а после ее смерти наследником стал бы Марек, уж он-то не отягощен сентиментальностью. К тому же слаб, при разводе я бы могла претендовать на часть имущества. Денег хватило бы на первое время, а там, дальше, я бы что-нибудь придумала.

— Но, согласно завещанию, все получал не Марек, а Доминика.

— Вот именно! — С жаром воскликнула Соня. — К разговорам о дочери, с которой ее якобы разлучили в далеком прошлом, мы относились, мягко говоря, с недоверием. Валентина прочно сидела на обезбаливающих, а они, как известно, негативно сказываются на мозгах. Мы считали дочь фантазией, вымыслом, этаким бзиком умирающей, представьте, каково было наше удивление, когда огласили завещание. И картины, и фарфор, и квартиры достались какой-то Доминике Витольдовне Лютовой! Чуя приближение смерти, Валентина наняла сыщиков, чтобы отыскать девочку. А сыщики составили весьма занятный отчет, подробный отчет.

— Что произошло дальше?

— Ну… Марек ушел в запой. Не помню, упоминала ли я, что мой супруг занял денег у серьезных людей, занял под залог наследства, которое в конечном итоге досталось незнакомой девице.

— А что делали вы?

— Изучала досье. Детектив, нанятый свекровью постарался на славу, даже детские фотографии раздобыл. И карту из психдиспансера, согласно диагнозу милая девочка Доминика имела неуравновешенную психику и ярко выраженные суицидальные наклонности. Прибавьте к этому любовь к умершей сестре, ненависть к ее убийце и неудовлетворенную жажду мщения. Адский коктейль, неправда ли?

Доминика

Она вот так просто рассуждала обо мне, что становилось страшно. Неужели любой, совершенно посторонний человек способен разложить душу по полочкам и вынести диагноз. Противнее всего смотреть ей в глаза: Соня не смущается, взгляд не прячет, смотрит прямо, с насмешкой, с вызовом, словно подчеркивает пропасть между нами.

Ненавижу. Знакомое ощущение: все проблемы отступают, тускнеют на фоне ненависти, словно деревенская девчонка с нарумяненными свеклой щеками на фоне Мисс Мира, тело деревенеет, а затылку горячо, будто костер разложили.

— Конечно, я была удивлена, более того, шокирована, — признается Соня. Ее манерность вызывает новую вспышку ярости. Манерность и задумчивый взгляд Салаватова. Тимур смотрит не на меня, а на Соню. Господи, да она гипнотизирует их! Нет, чушь, гипноз — это выдумки. Просто…

Просто она нравится ему, вот и весь ответ. Нравится, как женщина, и Кукушке тоже нравится, вон как внимательно слушает, даже улыбается в ответ. Наверное, они считают Соню красивой. Блондинка, голубоглазая, хрупкая, нежная, словно подснежник…

Убийца. Она — убийца, а не цветок. А кто я? Я ведь тоже едва не… Я хотела, чтобы Тимур умер, а, вместо этого едва сама не погибла.

— Признаюсь, первая мысль была: нанять специалиста, который избавил бы меня от проблемы. — Соня поправляет выбившуюся прядь, нежно улыбается Салаватову, а я… Я слушаю, что еще делать человеку, если он без посторонней помощи и сесть в кровати не способен.

— Но, подумав, я отказалась от этой идеи.

— Почему? — У Кукушки синие мешки под глазами и взгляд медведя, который только-только вышел из спячки и теперь озабочен одной мыслью: чего бы съесть.

— Слишком явно вышло бы, один вопрос: кому выгодно, и убийство раскрыто. Я решила действовать иначе, тоньше, аккуратнее. В конце концов, и преступление имеет право быть изящным. Закурить, конечно, нельзя?

— Нельзя. — С явным сожалением ответил Иван Юрьевич. — Больница как-никак.

— Жаль. Итак, включайте диктофон или что у вас там припасено, приступаем к основному блюду. Для начала пришлось нейтрализовать нотариуса.

— Убили?

— Ну почему сразу убили, я же не маньячка какая-нибудь. Просто господин нотариус получил сведения, согласно которым гражданка Лютова временно выехала за пределы страны. В Турцию, на отдых, на три недели. Кстати, это чистая правда, некая Лютова В. В. действительно выиграла поездку в Турцию. В маленьком недоразумении с именами сложно было бы кого-нибудь обвинить. — Соня очаровательно улыбнулась. — Первую неделю мы наблюдали.

— Кто «мы»?

— Я и Марек.

— Чья это была идея?

— Естественно, моя. Марек и собственный распорядок дня не в состоянии спланировать, не то, что убийство.

— Большой недостаток. — Буркнул Салаватов, Сонечка лишь пожала плечами, в ее понимании данный недостаток и в самом деле был большим.

— Она показалась мне сумашедшей и глупой, еще более сумасшедшей, чем это написано в отчете. Через день ездила на кладбище, разговаривала с памятником, будто с живым человеком… А мысль о мести большими буквами была на лбу написана. Идеи ее любому маньяку честь сделали бы.

— Откуда… — Я хотела спросить, откуда она могла знать про мои идеи, но поняла сама. Дурная привычка излагать мысли вслух. Раньше мне это помогало готовится к урокам, а позже… от старых привычек тяжело избавляться.

— Разговаривать потише надо. — Подтвердила догадку Соня. — Когда я жучок покупала, думала, деньги на ветер выбрасываю, а, оказалось, очень даже полезная штука. Ее план мне очень понравился, настолько, что я решила повторить его.

— Какой план? — Иван Юрьевич повернулся ко мне.

— Интересный. — Ответила Сонечка. — Наша милая, бедная девочка хотела покарать убийцу сестры. Банальное убийства из разряда «око за око», показалось ей чересчур мягким наказанием, и бедняжка придумала план, как свести своего врага с ума. Сомневаюсь, что у нее получилось бы: он, — бледный пальчик указал на Салаватова, — рационален и подозрителен, в визит с того света не поверил бы, а вот она… Идеальная кандидатура, трепетная, нервозная, неуверенная в себе, плюс склонная к самоубийству. Она бы поверила и в воскрешение мертвых, и во многое, многое другое.

— Вы решили сыграть в покойную сестру?

— Не я. С одной стороны, я довольно много знала о Ларе, о ее прошлом, привычках и манере поведения, с другой внешность, голос… А они были нужны. Я вспомнила о Вике, которая была почти точной Лариной копией. К счастью, Викуша обитала по старому адресу, выглядела она, конечно, не ахти, но с большого расстояния эффект был поразительный. Ты, кстати, на вокзале повелся.

— Значит, Вика? — спросил Тимур.

— Вика.

— Зачем?

— Проба. Хотелось проверить, как отреагирует человек, хорошо знавший Лару.

— И как?

— Тебе лучше знать.

— Что за вокзал? — Иван Юрьевич хмурился, полагаю, ему не нравилось, когда кто-то в его присутствии вел беседу не понятно о чем.

— Потом. — Отмахнулся Салаватов. — Пустяк.

— Разве? — Соня покачала пальцем. — Не ври, это совсем не пустяк. Ты ведь тогда удивился, очень удивился, мы едва успели уйти. А забавно получилось, правда? Ника пугает тебя, мы ее. Духи, картины, забытая под кроватью чашка… Как просто воскресить человека, правда? Несколько мелочей и вот, тебе кажется, будто любимая сестра вернулась домой. А там телефонный звонок…

— Почему ты попросила… Сказала… Велела ехать к Тимуру? — Вспоминаю тот телефонный звонок, самый первый, самый странный, свое удивление и испуг, вспоминаю и ненавижу. Нельзя поступать с людьми так, как они поступили со мной, это не честно, гадко и подло. На Сонином личике ни тени раскаяния.

— Я? С тобой разговаривала Вика, поверь, если бы она дождалась сигнала, если бы говорила именно то, что я велела, все сложилось бы иначе. Понимаешь, беда в том, что Вика — шизофреничка, настоящая стопроцентная шизофреничка. И наркоманка к тому же. Врачи сочли ее безобидной и выпустили. Она и в самом деле была не опасной, никаких тебе вспышек ярости, ни голосов, ни галлюцинаций, одна беда — любовь к Ларе. Бедная Викуша, сколько ни пыталась, но так и не сумела осознать факт Лариной смерти. Стоило упомянуть, что Лара погибла, как Вика впадала в истерику. Несложно было внушить, что в Лариной смерти виновата ты, что старшая сестра положила на тебя, неблагодарную, жизнь, а ты отплатила убийством, в котором обвинила жениха Лары.

— Богатая у вас фантазия. — Заметил Иван Юрьевич.

— Не жалуюсь. Давайте, не будем отвлекаться, я устала.

Я тоже устала, но ведь не жалуюсь, жалобы — пустая трата времени, а времени мало, сейчас рассказ закончится, и Соню увезут. Интересно, что с ней станет?

Хотя, пожалуй, не хочу. Пусть она исчезнет из моей жизни, этого будет достаточно.

— Мне почти удалось обойтись без Викиной помощи. Антидепрессант и вино оказали весьма интересное влияние на психику подопытной.

— Зачем? — В памяти возникли лиловые астры и шарики смеха, прилипшие к стене. Кажется, это было еще до звонка Лары.

— Честно говоря, я не ожидала, что эффект будет столь… необычный. Обычно лекарство вызывает подъем настроения и дикую болтливость, мне хотелось, чтобы соседи запомнили Никину…необычность. Позже она замечательно вписалась бы в общую картину. А у нее крышу сорвало. — Соня хихикнула. Какой знакомый смех, где-то я его уже слышала, но где? Во сне с астрами и смехом, точно, дверной глазок смеялся точно также, как она.

— Когда Ника выбежала на улицу, я одновременно испугалась бы и обрадовалась. С одной стороны, попади она под машину — проблема была бы решена, с другой, она имела неплохие шансы выжить и обратить на себя внимание. А он помешал.

Она произнесла это с таким укором, что мне стало стыдно за Тимура, который взял и вмешался в такой замечательный план.

— Пришлось отступить. Я надеялась, что Ника надолго в гостях не задержится, она ведь ненавидит своего спасителя, а на всякий случай велела Вике позвонить. Инструкции оставила, подробные, как для идиотки, но я не учла одного факта: Вика была настоящей сумасшедшей, в ее голове все перепуталось, переплавилось и в результате вместо того, чтобы приказать Нике держаться подальше от него, Вика приказывает ехать и жить в его квартире. Нет, это было нечто! Одна душевнобольная отдает приказ, другая его исполняет.

— Вы не хотели, чтобы Доминика общалась с гражданином Салаватовым? Почему?

— Потому, что он мужчина. Нет, поймите меня правильно, я ничего не имею против мужчин, но они думают иначе, действуют иначе, я опасалась, что ваш Салаватов не поверит в призрака, а критический взгляд со стороны мог разрушить план. Собственно говоря, так и произошло. Он постоянно вмешивался, более того, начал расследование, до Шныря добрался.

— Кто такой Шнырь?

— Наркоман один, — Соня скорчила забавную рожицу. — Мерзкий тип, но память у него хорошая, и про Аликовы дела знал, мог и меня вспомнить, мы с Ларой в свое время частно в одной компании со Шнырем зависали, так что… Я решила убрать Шныря, а тут они.

— Помешали?

— Не совсем. С ними было интересно поговорить, они меня даже пожалели…

— А кассета? И вторая встреча? — Тимур сел на корточки у двери и получалось, что смотрел на Соню снизу вверх.

— Ну… Кассету я тебе дала, чтобы отстал от Шныря, ты бы не ушел, пока своего не добился, а Шнырь, заметь он меня, сдал бы, не задумываясь. На кассете не было ничего такого, Вику без моей помощи ты бы не нашел, а я получила отсрочку, заодно и тебя из квартиры убрала. Я знала, что кассету ты будешь смотреть один, без Лариной сестренки, как же, ведь грубая правда может ранить нежную душу девочки. И ты высадил ее у подъезда и уехал. К счастью, мы с Мареком добрались раньше, едва-едва успели декорации подготовить.

— Кто остался в квартире?

— Я. Марек должен был следить за подъездом, а я за тобой, Ника.

— Что ты подсыпала в воду?

— Какая разница? Или понравилось? Смотри, станешь наркоманкой, как твоя сестрица.

Сонино нахальство поражало, она открыто смеялась и надо мной, и над Салаватовым, и над меланхоличным Иваном Юрьевичем. А они прощали, заранее прощали все ее выходки, потому что чувствовали себя победителями: как же, разгадали, поймали. Зря. По лицу вижу: Соня задумала что-то, ох, выскользнет она из цепких рук милиции, как угорь из сети.

— Ты видела то, что хотела видеть. Кстати, падение с четвертого этажа показалось мне делом гораздо более надежным, нежели гипотетическая автоавария. Кто мог знать, что господин Салаватов… — Кокетливый взгляд в сторону Тимура, — вернется? Марек струсил, мне пришлось самой выкручиваться. Вы не представляете, как обидно отступать в шаге от цели! Я не знала, плакать или смеяться: наша жертва оказалась не такой легкой добычей, она снова сумела выкрутиться, а меня едва не поймали на месте преступления.