Год 1905. Продолжение

Жил местный доктор небогато. По дороге Федор рассказал, что с практикой у Юзефа не больно-то ладится, народ тут бедный, сами лечатся, кто как может, вот и вынужден пан Охимчик работать почитай задарма, чтобы к нему люди шли. Живет у вдовы, за комнату не платит, зато лечит пани Терезу за так, той уже лет семьдесят, хворей не счесть, она и рада, что доктор свой под боком имеется.

Пани Тереза, сухонькая, аккуратная старушка гостям обрадовалась, повелела кухарке самовар поставить да на стол накрыть, а вот пана Юзефа в доме не оказалося.

— Уехал он. — Пояснила пани Тереза. — Он тепериче, почитай, и не появляется. Все у панночки Камушевской гостюет, бо та дуже хвора.

— А чем, если не секрет? — На вид пани Наталья выглядела более чем здоровой, врачебная помощь скорее ее брату требовалась.

— О, то мигрень. И у мене голова болит часто, а як этот волколак объявился, вогуле не вем, цо робить. День праз день, с раницы до вечо́ра! — Пани Тереза говорила с непередаваемым местным акцентом, и Аполлон Бенедиктович с трудом понимал ее. Впрочем, главное он узнал — после смерти Олега доктор вернулся в поместье и снова встречается с Натальей Камушевской.

— Может, панна Тереза… Хотя какая вы панна, паночка! — На столь явную лесть Тереза отреагировала ярким румянцем и смущенной улыбкой, тем не менее, по всему было видно, что ей комплимент польстил.

— Может панночка знает что-либо об оборотне?

— Так! То звер, то страшенны звер, ктуры зводи род Камушевских! Он выгленда, як чловек, але ж ён не ест чловекем, ён — звер!

— То есть, оборотень внешне выглядит как человек? — Уточнила Аполлон Бенедиктович, Тереза закивала.

— Зупевне, як чловек. Ён и жие тутай, только никт не ве, кто он таки. И сам ён тэж не всегда ве… знает, что он ест волколакем. Просто в еден минута он становится вдруг зверем диким и забива вшистких, кого види!

Из почувствованной речи пани Терезы, Аполлон Бенедиктович понял одно: искать нужно человека. Возможно, человек этот — безумец, который считает себя легендарным оборотнем и оттого мстит семейству Камушевских.

— А дочка лесника, она ведь не принадлежит к княжескому роду.

Тереза лишь фыркнула и, подхватив сухонькой лапкой чашку с чаем, охотно появнила.

— Она его видзяла! Видела.

— Девушка была слепа. — Это единственное, что удалось узнать о покойной, поэтому версию о том, что убийца опасался разоблачения, можо было считать несостоятельной. Ничего он не опасался.

— Но то очи… глаза еще не все. Бывает, что сле́пые люди видять больш…больше, чем зрячие. Я очень хо́чу, чтобы вы меня зрозумели. Стася роспознала бы е́го, потому он и убил.

Интересная версия. Аполлону Бенедиктовичу приходилось слышать, будто бы люди, обделенные возможностью видеть, хорошо слышат, и нюх у них преотменный, скажем, как у собаки, а то и лучше. Тогда есть шанс, что Стася опознала бы убийцу по запаху.

Нет, глупость несусветная, если бы он не напал, она б и не узнала о его существовании. А, если он не знал, что девушка слепа? Если допустить, что сей гипотетический Оборотень делал в лесу нечто не совсем подобающее человеку, нечто опасное, а тут девушка. Он думает, что она видела и выдаст его полиции, поэтому и убивает. Логично. Больше всего Аполлон Бенедиктович любил логику именно за то, что она не оставляла места всякого рода сказкам про оборотней, ведьм и прочую нечисть, в которую Палевич не верил. Вот истинная правда, прослыв знатным специалистом по всякого рода чертовщине, Палевич тем не менее, ни в черта, ни в Бога не верил. И раз за разом убеждался, что всякого рода «потусторонние» явления, коими увлекаются нервные дамы на сеансах «спиритизма», суть глупость либо злой умысей человеческий.

И оборотня он найдет всенепременно. Завтра же наведается в то место, где убили девушку. Она стала первой жертвой, с нее и нужно начинать расследование.

Распрощавшись с гостеприимной вдовой, Аполлон Бенедиктович отдал приказ ехать домой. Остановился он в единственной гостинице. Заведение вполне приличное и недорогое, и пансион полный, что еще нужно старому холостяку. Федор, правда, настойчиво зазывал начальство в гости, но делал это как-то не искренне, и Аполлон Бенедиктович отказался. Лучше он отдохнет, подумает в тишине, а уж завтра примется за расследование сего странного дела со свежими силами.

Однако подумать не удалось — после сытного ужина нестерпимо потянуло в сон. Переезд сказался, да и день нервный выдался, Николя, Натлья, пан Юзеф, с которым так и не вышло познакомится, пани Тереза, Федор с его непоколебимой верой в чудище и серебряные пули.

Спал Аполлон Бенедиктович плохо, всю ночь его преследовал огромный черный волк с желтыми глазами, в которых плавилось, пылало адское пламя. Волк то припадал на задние лапы, точно собираясь прыгнуть, то улыбался, демонстрируя огромные клыки, то хохотал человеческим голосом. Закончилось все тем, что, загнав Аполлона Бенедиктовича в угол, волк, вместо того, чтобы вцепится ему в горло, ласково лизнул в щеку и прошептал:

— Аполлон Бенедиктович? Проснитесь, пожалуйста. — И Палевич, опасаясь рассердить зверя, послушно открыл глаза. В комнате было светло, и следователь вздохнул с облегчением, приснится же такое, это все Федор с его рассказами про оборотня повинен. В следующую минуту Аполлон Бенедиктович заметил ее. Девушка? Женщина? Глубокая старуха? Не понятно. Черный плащ, черная шляпка и черная густая вуаль не позволяли определить возраст незнакомки.

— Аполлон Бенедиктович? — Прошептала она. Специально говорит тихо — понял Палевич — чтобы потом по голосу не узнал.

— Кто вы?

— Простите, но имя назвать не могу. Я пришла затем, чтобы предупредить вас.

— О чем?

— Уезжайте! Оборотень остановится, он больше не будет убивать, если вы уедете.

— А если останусь?

— Тогда…

Палевичу почудилось, будто незнакомка улыбается.

— Тогда вы, пройдя по трупам, может быть, и сумеете заглянуть ему в глаза, но готовы ли вы к этой встрече?

— Я не уеду.

— Жаль. — Незнакомка положила что-то на стол. — Я буду молиться за вас. За нас, за всех нас.

— Кто вы? — Повторил вопрос Аполлон Бенедиктович.

— Тень из прошлого. Простите. — Прежде, чем Палевич успел предпринять что-либо, незнакомка вышла из комнаты. Бежать за ней было бессмысленно, в неглиже много не побегаешь, а ждать, пока он оденется, дама не станет.

На столе лежало кольцо и крестик, маленький серебряный нательный крестик. Даже не проводя опознания, Аполлон Бенедиктович мог поклясться — крестик принадлежит убитому Камушевскому. Но откуда он у дамы в черном, и откуда она сама взялась?

Сплошная чертовщина вокруг творится, но сворачивать с выбранного пути Палевич не собирался.

Тимур

Она сидела напротив, закрыв лицо ладонями, и всхлипывала. Она же еще ребенок, маленький дурной ребенок, который сам не понимает, в какое дерьмо вляпался. Вляпалась. А ему что делать? Сидеть и смотреть?

— По голове ее погладь. — Присоветовала Сущность. — И расскажи заодно, что наркотики — это бяка.

Сущности Тимур посоветовал заткнуться, но вот проблемы Никиных слез это не решило.

— Ну… Перестань… — Мысли заметались, подыскивая подходящие к случаю слова. — Не плачь. Все хорошо будет. Ну…

Он и сам не понял, как и когда получилось, что она плакала уже, уткнувшись мокрым носом в его плечо, каштановая, с рыжеватым отливом, макушка подрагивала, а от слез промокла майка.

— Ну, ладно тебе, пройдет же…

Прошло. Гадкая девчонка в последний раз шмыгнула носом, и в следующую секунду острый кулачок врезался в печень. Это было больно! Это было чертовски больно!

— Ну, утешил крошку? — Ехидно поинтересовалась Сущность.

— Иди ты… — Прошипел Тимур. Вслух. Он бы еще добавил, за шесть лет словарный запас значительно расширился, но слова застряли в глотке.

— Ты! Ты иди! Ты — сукин сын! Урод! Ублюдок! Сволочь!

— Да, давай, иди успокой ее. — Хихикал голосок в голове. Сущность веселилась вовсю, а вот Тимуру было не до смеха. Верно говорят, не спешите творить добро. Вот пожалел он ее вчера, к себе приволок, спать уложил, по утро чаем напоил, и где, спрашивается благодарность?

Ника стоит, прижимаясь спиной к холодильнику, и орет на него. Она орет на НЕГО! В его же квартире! Да выпороть ее следовало, еще вчера, или, на худой конец, утром, а то, ишь, разоралась. И глазищами своими, того и гляди, дырку пробуравит. Зеленые они у нее, ведьмины…

К черту подобные мысли!

— Вали отсюда.

— Что? — Она тыльной стороной ладони вытерла нос. И ладонь вытерла, о его, между прочим, занавеску.

— Вали, говорю. — Внятно повторил Тимур. — Отсюда. Пока задница целая.

— А то что?

— А то выпорю.

— Ты… Ты…

— Я — это я. А ты — это ты. Понятно?

Она вдруг схватилась руками за голову. Ну, что опять? Больно, да? Но Салаватов, наученный горьким опытом, не шелохнулся. Пусть она хоть по полу катается, больше он на эти женские уловки не попадется.

— Как ты сказал? Ты — это я? Я — это ты. Астры. Смех. Лара. Она сказала, будто я — это она. Нет, не так, будто она — это я. Лара сказала… сказала, что я виновата, что, если бы скорую вызвала, если бы догадалась в комнату заглянуть, она бы выжила. А я специально не заглянула, поэтому виновата! — Голос перешел в скулеж. — А я не виновата! Не виновата!

— Не виноватая я, он сам ко мне пришел. — Тимур отвернулся, чтобы не видеть этих растерянных зеленых глаз.

— Давай, соври себе, что она — потерявшаяся душа, которую немедленно нужно спасти. — Поддела Сущность. — Давай, у тебя уже имеется опыт по спасению потерянных душ. Только учти, во второй раз шестью годами не отделаешься. Десятка, минимум.

Именно поэтому второго раза не будет. Доминика успокоится и пойдет к себе, а как уж она будет там, у себя жить, или, наоборот, помирать, его уже не касается.

Она ушла. Бочком, по стеночке, стараясь не встречаться взглядом с Тимуром, вышла с кухни. А спустя минуту хлопнула входная дверь. Все правильно, ключи-то на тумбочке лежали, странно, что она их сразу не нашла.

Вот и все, грустный конец грустной истории.

Мой дневничок.

Кораблики, кораблики, белые кораблики. Куда ни глянь, всюду они. Надоедает. Нет, честное слово, надоедает. Тимка вчера предложил отдохнуть на море, вроде как путевку в круиз купить собирался, так меня едва не стошнило. Кораблик. Большой-большой кораблик. Блин, не хочу плавать, мне на земле больше нравится, она твердая.

Писала звезды, это столько энергии отнимает, я почти без сил остаюсь, если бы не Алик, сдохла б к чертям собачьим. Смешно, представляю, как обеспокоенный Салаватов прибегает в студию и находит мое тело. Ой, блин, эти новые таблетки совершенно непонятно на меня действуют. Алику денег задолжала. Требует отработать долг, иначе таблеток не будет. Послала его к чертовой матери. Я ж не наркоманка какая-нибудь, обойдусь и без таблеток. Давно хотела бросить.

Вчера ушла последняя, остается ждать, не думаю, что все будет так страшно, как рассказывают. Да и стоит ли верить сказкам, вон, про сигареты тоже много чего сочиняют, но ведь бросают же люди курить, главное — сила воли, а ее у меня хватит.

А в голове одни кораблики.

Доминика

Домой я вернулась. Да, я вернулась домой и это классно. Салаватова мой уход обрадовал несказанно. Небось думает, что на этом все: ошибается. Я вернусь, я не отстану, он должен ответить за Лару, хотя бы потому, что жив и на первый взгляд здоров, а она мертва.

Следовало бы на кладбище съездить, давно уже не была, Лара расстроится. Но это потом, сначала себя в порядок приведу.

Квартира встретила разрухой. Господи, когда же я успела устроить этот бардак? Натуральное Мамаево поле! Или у Мамая курган был, а поле Куликово? Не помню. Вещи разбросаны, дверь на балкон открыта настежь, а на полу под ногами хрустят осколки стекла. Ничего не понимаю! Кто разбил вазу? И стаканы? И крупу на кухне рассыпал, теперь, куда ни глянь, коричневые зернышки гречки и белые риса. Спасибо, что до сахара неведомые вандалы не добрались. До денег, кстати, тоже.

Зато уборка поможет привести мысли в порядок. Надеюсь, что поможет. Может, удастся вспомнить, как я попала к Тимуру. И почему он назвал меня наркоманкой? Я даже обычных сигарет не курю, что уж тут говорить про… Ладно, у Салаватова в тюрьме крыша на бок съехала, вот и мерещится всякое, нечего на него время тратить.

Или есть чего? Все странности начались именно тогда, когда он вышел. Непонятно.

Лара позвонила без десяти двенадцать. Я точно помню, потому что собиралась спать лечь, а тут звонок. Явление более чем странное, кому я нужна? С работы уволилась, подруг нету, друзей тем более, тогда кто звонит. Тимур?

Оказалось, что Лара. Нет, правда, она и в самом деле позвонила мне!

— Привет… — голос, несмотря на треск и шипение, раздававшиеся в трубке, я сразу узнала. Но на всякий случай переспросила.

— Лара?

— Ну, кончено, глупенькая, это я.

— Невозможно.

— Почему? — Лара рассмеялась, как же хорошо я знаю этот смех. Как же хорошо я знаю этот голос. Как же хорошо я знаю Лару — это она, но как мне поверить?

— А, помнишь, мы с тобой Шекспира читали? "Как много в мире, друг Горацио, чего не снилось нашим мудрецам". Впрочем, кажется, там не совсем так, но это же не важно?

— Не важно.

— Все равно не веришь. — Огорчилась Лара.

Конечно, нет. Лара умерла, уже шесть лет, как умерла, ее похоронили. Я регулярно бываю на кладбище, слежу за могилой, цветы привожу, и в церкви за упокой Лариной души свечи ставлю…

— За свечи спасибо, мне легче становится. Ника, девочка моя, если бы ты знала, как мне плохо, если бы ты знала, как мне больно… Я соскучилась, я так по тебе соскучилась! Увидеть бы, обнять, но нельзя.

— Почему? — Этот голос гипнотизировал меня, повесить бы трубку, да не могу, слушаю, словно бандерлог Каа.

— Правила такие. Помнишь, как ты в пятом классе курить пыталась? Я тебя поймала и по губам надавала, а ты еще плакала и просила тетке не рассказывать.

— И ты не рассказала.

— Не рассказала.

Пауза. Я вспоминаю давний случай и заодно пытаюсь сообразить, кому же о нем рассказывала. Выходило, никому. Случай-то ничем непримечательный, пустяк, и ко всему неприятный. А Лара помнит, вернее, напоминает. Значит, все-таки она.

А кто ж еще. Записки, суп в холодильнике, сок и картина — это, значит, нормально, а звонок удивляет. Тут уж либо верить, либо нет.

— Ники, ты же веришь, что это я?

— Верю.

— Спасибо. — Ларин голос терялся среди треска и шума. — Ника, милая моя, мне очень-очень нужна твоя помощь. Ты должна вернуться к Салаватову!

— Что?

— Послушай, у меня мало времени, очень мало. Тимур не виноват. Он не убивал меня, а ты сделала так, что он понес незаслуженное наказание, это плохо, Ника. Ты украла чужую жизнь, и за это потом, после смерти, будешь наказана, понимаешь?

Нет, не понимаю и понимать не хочу. Как это Салаватов не виноват, если он виноват?

— Ты ведь не видела, как он вернулся, правда? Только не обманывай, я же знаю.

— Не видела, но Лара это же он больше не кому!

— Не надо, Ника, ничего не говори, просто поверь, Тим не возвращался, вместо него пришел… другой человек.

— Кто?

— Извини, но сказать не могу. Это против правил. Ника, милая моя сестренка, ради себя… ради меня… не надо никого искать, не надо никому мстить, это неправильно, так нельзя. Не повторяй моих ошибок.

— А что мне делать? — Я совершенно растерялась. Это как если живешь-живешь, а потом вдруг оказывается, что живешь неправильно. Ну совсем неправильно, жить надо было иначе и думать иначе, и все тоже делать иначе, а ты все не можешь отойти от старых мыслей… В общем, тут любой растеряется.

— Иди к нему. Поговори, он простит, Салаватов хороший. Скажи, что я просила приглядеть за тобой. Скажи, что он мне должен.

— Должен?

— Должен. Если станет артачиться, напомни про укол. Скажи, что из-за того укола, который в мастерской, все и началось…

— Какой укол?

— Он знает. — Лара увильнула от ответа. — Ты с ним должна провести шесть месяцев. По месяцу за год.

— И что тогда?

— Тогда тебя простят. Поверь, это очень мягкие условия. Сюда лучше не попадать… грязным.

— А разве я…

— А разве нет? Николь, милая, дорогая моя, сестренка моя, пожалуйста, ради меня, ради памяти обо мне, сделай то, о чем прошу.

— Пойти к Салаватову? — Да меня от одной мысли о нем в дрожь бросает.

— Не просто пойти. Ты должна жить с ним в одном доме, под одной крышей, есть один хлеб, спать в одной постели… если понадобится. Все, что угодно, лишь бы он тебя простил.

— А потом что?

— Потом мы с тобою встретимся. Скоро, я обещаю…