Глава 11

Лида.

— Лида!

Торопливо шарю в сумочке в поисках ключей от машины, но разве ж там можно что-то быстро отыскать? Настоящий Бермудский треугольник: расчёска, помада, таблетки, чеки за позапрошлый год и какой-то загадочный болтик, который я ношу с собой третий месяц в надежде однажды вспомнить, откуда он открутился.

Судьба моей неустойчивой психики сейчас зависит от того, успею ли я найти треклятые ключи, или Герман всё же настигнет меня до того, как я успею скрыться в машине.

Пальцы нащупывают прохладный металл. Короткий писк сигналки, и дверца приоткрывается… ровно на столько, чтобы аккуратно захлопнуться обратно под тяжестью мужских ладоней. А я оказываюсь к плену рук Германа, что капканом смыкаются по обе стороны моего корпуса.

— Чего тебе нужно? — Не оборачиваюсь. Боюсь увидеть что-то неуместное в его глазах. Боюсь выдать и себя тоже.

Ведь несмотря ни на что, чёртово сердце всё ещё стонет и плачет. И чувства, кажется, восстают из пепла.

— Лида, я…

— Что бы ты не предложил, что бы не сказал, всё это будет абсолютно неуместным.

— Почему?

— Потому что у тебя невеста, Герман. Свадьба на носу. А я… У меня новая жизнь. Без тебя. Без эмоциональных качелей и иллюзорных надежд. Моё счастье больше не зависит от кого-либо. Тем более от тебя и твоих решений. Поэтому мне плевать на то, что ты собираешься мне сказать!

— Значит, мне не показалось.

— Что?

— Ты тоже почувствовала, — крепкое тело сильнее наваливается сзади, впечатывая меня в дверцу автомобиля. — Я знаю, что прав.

Зачем он делает это, раз всё знает?

И почему я не делаю ничего, чтобы это прекратить?

— Отпусти, — выдыхаю шёпотом. Боюсь, что если чуть повышу голос, то неминуемо сорвусь в истерику. — Отпусти и отойди.

— Нет, пока не согласишься.

— На что?

Герман шумно выдыхает. Его горячее дыхание щекочет мочку уха и касается щеки.

— Кофе попить.

— Ты сегодня уже перекроил мой график, спасибо.

— Соглашайся, — шепчет. — Иначе я приду завтра. И послезавтра. Мне всё равно где и как, но мы поговорим. Ты это знаешь.

Знаю. Он умеет брать измором.

Поворачиваю голову настолько, насколько позволяют его руки, запершие меня между машиной и его телом.

— Герман, ты болен?

— Диагноз мне никто пока не ставил.

— Величайшее упущение медицины.

Герман опускает взгляд на мои губы. Они, словно почувствовав пристальное внимание, наливаются кровью и пульсируют теплом.

— Просто кофе, Лида. Десять минут. В публичном месте, при свидетелях, без удушения, скандалов и попыток утопить меня в ближайшем фонтане.

— Зря ты сразу отсекаешь такие перспективные варианты.

Он коротко усмехается.

— Так что, слабо? Струсила? Боишься меня, да?

Я могла бы уехать, но проблема в том, что сбежать сейчас значит признать поражение. Герман тоже это понимает. Он всегда слишком хорошо считывал мои слабые места. Раньше мне казалось, это и есть близость — когда человек видит тебя насквозь, потому что любит.

Как показала практика, некоторые люди пользуются этим, чтобы потом прицельней стрелять по болевым точкам.

— Ладно! — Резко разворачиваюсь к нему лицом. С вызовом смотрю в ледяные глаза. — Десять минут.

Поправляю ремень сумочки на плече и с самым независимым видом нажимаю кнопку на ключе. Машина снова мигает фарами, словно подмигивает: «Может, всё-таки внутрь, хозяйка? Там безопасней».

Но нет, маршрут уже перестроен.

Суй свою бестолковую голову в пасть крокодилу, Лида. Эволюция тобой гордится!

Возвращаемся в здание танцевальной студии, в кофейню. Занимаем столик у окна. Сажусь так, чтобы видеть вход — для гиперконтролирующей натуры вроде меня принципиально важно держать в поле зрения пути к отступлению.

Официантка с блокнотом подплывает к нам буквально через минуту. Неотрывно залипает на Германа и немедленно расцветает улыбкой.

Ну да, чего уж там.

Красивый мужчина за столиком у окна, белоснежная рубашка, широкие плечи, взгляд тяжёлый и порочный. Понимаю, почему у неё голова кругом пошла, а в животе зашевелились крылья бабочек. Сама в ту же ловушку попала однажды.

— Уже что-то выбрали, или вас сориентировать по меню?

Я открываю рот, но Герман снова меня опережает. Как и в прошлый раз, он словно «Отче наш» отчеканивает заказ и обезоруживающе улыбается.

Господи, Лида, соберись. Это просто кофе.

— Перестань это делать, — кидаю в него острый взгляд, полный укора.

— Делать что?

— Делать вид, что знаешь меня как облупленную.

— Некоторые вещи невозможно забыть.

— Странно. Самые важные ты забыл довольно легко.

— Ты не знаешь, что я забыл, а что нет, — опускает глаза на свои руки. Сцепляет пальцы в плотный замок.

— Знаю ровно столько, сколько мне нужно.

— Удобная позиция.

— Безопасная.

— Ты всегда выбирала безопасность, когда боялась услышать правду.

— А ты всегда называл правдой всё, что позволяло тебе выглядеть менее паршиво.

В глазах Германа вспыхивает опасный огонь, ясно говорящий о том, что я снова задела за живое.

Вот теперь мы снова на привычной территории, где все дорожки заминированы, а вместо цветов растут взаимные претензии. Гораздо лучше, чем эта мерзкая нежность ностальгии, решившая вдруг высунуть голову из могилы.

— Ты согласилась на кофе, чтобы плеваться ядом?

— А ты звал меня сюда для духовного исцеления? Решил карму почистить за мой счёт? Я зла на тебя не держу, — вру безбожно. — Если ты это хотел услышать, можно разойтись прямо сейчас.

— Я хотел нормально поговорить. Наладить контакт. Нам с тобой, как никак, сотрудничать до самой свадьбы.

Вальяжно откидываюсь на спинку стула. Подношу чашку с кофе к губам и под пристальным вниманием Германа делаю большой глоток.

— Что ж… Валяй. Налаживай контакт.

Он копирует мою позу — тоже откидывается расслабленно на спинку и отпивает свой кофе.

— Ну, как ты вообще поживаешь?

— Всё прекрасно.

— Как на личном фронте?

— Прекрасно.

— Поэтому ты до сих пор не замужем? — С издёвкой смотрит на мой «голый» безымянный.

— Проверяешь, в силе ли ещё прививка, что ты поставил? Увы, антитела на исходе. Поэтому я на всех парусах мчу вперёд к своему прекрасному принцу.

— А принц в курсе? Он хотя бы настоящий, Лид?

Гневно раздуваю ноздри и покрепче сжимаю несчастную чашку с кофе в пальцах. Хочется снова Неверова освежить струёй жидкости в морду, но я держусь.

— Настоящий. И мы даже ходим на свидания.

— Мм… — напряжённо. — И кто он?

— Баянист. Хотя нет, сейчас архитектор.

— Баянист-архитектор? Многогранная личность, — на скулах Германа проступают желваки.

Смакуя удовлетворение, делаю ещё глоток.

— Значит, баянист, — тянет Герман презрительно. — И у вас всё серьёзно?

Провожу пальцем по краю чашки, смахивая подсохшую пенку.

Можно сказать правду. Что ничего серьёзного там нет. Есть лишь переживающая за меня мама, сын Тамары Аркадьевны, и моё глупое желание доказать себе, что я не увязла в прошлом по уши. Что Антон с баяном пока существует в моей жизни скорее как комическая угроза, чем реальный мужчина.

Но Герману правда не положена.

Правда достаётся только тем, кто не бросает тебя у алтаря.

— Да, у нас всё серьёзно.

Его взгляд тяжелеет.

— И когда же у вас свидание?

— А тебе зачем?

— Интересно.

— Неверов, купи себе хомяка, если скучно живётся. Что ты ко мне пристал?

Он подаётся ближе, упирая локти в стол. В этом движении нет ничего откровенно агрессивного, но пространство между нами моментально сжимается. Будто кафе уменьшается до размеров спичечного коробка, а кислород мгновенно испаряется.

— Когда?

— Завтра вечером.

— Куда он тебя ведёт?

— В музей современного искусства.

— В музей современного искусства, — вторит эхом.

— Да.

— С баянистом.

– Боже, да что тебя так задело в баяне? Это благородный народный инструмент. Между прочим, на нём можно исполнять всё, от «Катюши» до саундтреков Ханса Циммера.

— Он собирается играть тебе в музее?

— Если экспозиция окажется совсем невразумительной, музыкальное сопровождение может спасти вечер.

— Издеваешься?

— Немного. Но, надо признать, ты очень удобная мишень.

Герман медленно проводит большим пальцем по стенке чашки. Сверлит меня взглядом и пытается разобрать на составные части, как сложный механизм.

Раньше я таяла от этого взгляда.

Раньше мне казалось, что если Герман смотрит так внимательно, значит, я для него важна. А потом этот же человек посмотрел на меня у алтаря так, будто я стала ошибкой в смете, которую срочно нужно вычеркнуть.

— Признай, наконец, что внесла свою лепту в произошедшее, — цедит он наконец через зубы.

— Великолепно. Просто великолепно. Четыре года прошло, а ты всё ещё умудряешься сделать меня виноватой в собственном унижении. Талант не пропьёшь.

— Я не делаю тебя виноватой.

— Нет, ты просто аккуратно перекладываешь мне на колени дохлую кошку и удивляешься, почему я не умиляюсь.

— Лида…

— Что Лида? — Резко отставляю чашку. Кофе расплёскивается, оставляя на блюдце светло-коричневую лужицу. — Ты хотел поговорить откровенно? Давай поговорим. У тебя свадьба через несколько месяцев, если твоя невеста не придумает ещё что-нибудь в духе танго, живых крокодилов, водопада из шампанского и моего публичного распятия в качестве интерактива для гостей. Ты женишься, Герман! На другой женщине. Поэтому мои свидания, музеи, баянисты, архитекторы и прочие представители фауны тебя не касаются. Ты не имеешь права этим интересоваться.

— Не имею, — стискивает челюсти, но прямого взгляда от моего лица не отводит.

Щёки и кончики ушей пылают.

Мелкими толчками выгоняю лишний воздух из лёгких, чтобы не лопнуть как воздушный шарик.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что… не могу не спрашивать.

Сердце, глупая моторная мышца, которую давно пора уволить за профнепригодность, делает такой кульбит, что мне хочется стукнуть себя кулаком по грудине, чтобы вправить его обратно.

— Очень трогательно, но абсолютно бесполезно для всех участников циркового представления. Особенно для Алисы. Герман, пожалей свою невесту. И меня тоже.

Герман наконец отводит взгляд. Делает глоток кофе и морщится, потому что его американо наверняка уже стал горькой холодной бурдой. Заслужил.

— С Алисой всё сложно.

— Ой, только не надо, — выставляю ладонь. — Пожалуйста. Не начинай эту песню. У меня на неё аллергия.

— Какую песню?

— «Всё сложно, ты не понимаешь, обстоятельства сильнее нас, я не хотел, оно само». Мужчины, когда хотят объяснить свинство, почему-то всегда превращаются в безвольных существ. О, конечно, ты не безвольный. Ты просто избирательно бессилен там, где нужно поступить честно.

Его глаза вспыхивают. Он зло и устало усмехается.

— А давай, злись! Ругай меня. Снимай с себя вину. Крути хвостом и дальше, раз уж у тебя это так хорошо получается. Охмури очередного болвана, чтобы перед самой финишной чертой показать ему свою двуличность. Надеюсь, он окажется умнее меня и раскусит тебя раньше.

Беззвучно хапаю воздух ртом.

Что за бред сумасшедшего? Это я-то двуличная?

Да я наизнанку перед ним вывернулась! Я показала ему самые уязвимые уголки своей души!

— Твой баянист тебя не вывезет, — продолжает свои пророчества Герман.

— А меня надо вывозить?

— Он сбежит после первого же твоего выпада.

— Некоторые и без выпадов сбегают, — теряя последние крохи терпения, поднимаюсь из-за стола. — Герман, ты совсем заблудился в собственных полномочиях. Моей жизнью ты больше не управляешь. Спасибо за кофе и прекрасно проведённое время.

Сбегаю.

До машины иду на ватных ногах. Внутри всё дрожит, как натянутая струна. Сажусь за руль, закрываю дверь и только тогда позволяю себе выдохнуть. Руки трясутся.

Всего один кофе с бывшим, и я снова чувствую себя женщиной, которая несёт в руках гранату без чеки.

Лезу в сумочку, проверяю накопившиеся уведомления и пропущенные звонки. Среди них сообщение от моего баяниста.

Антон: Лида, я надеюсь, музей современного искусства завтра в силе?

Перевожу расфокусированный взгляд с экрана телефона на дверь кофейни, из которой как раз выходит Герман. Он стоит под тёплой неоновой вывеской, неотрывно пялится в окна моей машины, и весь его вид транслирует явное «я не договорил!».

Нет уж, дорогой. Не сегодня.

Мне давно пора перестать ждать объяснений от человека, который четыре года назад оставил после себя только руины.

Снова опускаю взгляд к экрану.

Лида: В силе. До встречи завтра.

Завожу машину и выезжаю с парковки с таким чувством, будто только что не согласилась на свидание, а объявила войну бывшему.

Возможно, так оно и есть.