Глава 26

Мне кранты. В принципе, какая-нибудь надвигающая жопа была весьма ожидаема, ибо стало все подозрительно хорошо. Правда, подвоха я ждал от самой Василисы. Взбрыкнет не вовремя, включит типичные бабские загоны, ан нет, четвероногий все испортил. На кой хрен я вообще его взял у Зорина? Вот, что теперь он со мной сделает? А что бы я сделал, потеряй он мою кошку?

— Петь, — перевожу взгляд на стоящую напротив меня Василису. От роя мыслей даже не заметил ее прихода.

Она садится рядом со мной на кровать и протягивает мне чашку с какао. Вот уж чего от нее не ожидал, так это заботы в столь идиотской ситуации. Ничто не чуждо Василиске. И мягкой может быть, когда захочет.

— Что?

— Мне непривычно видеть тебя таким.

— Не нравится?

— Нет. Ну не переживай ты так. Они же не умерли. Мы найдем их. Завтра снова продолжим. Может, кто-то откликнется по объявлениям. Надо телефоны держать при себе.

— Я рад, дорогая, что ты переживаешь о моих чувствах, но дело не в собаках, — отпиваю какао и ставлю на тумбу. — А в том, что мне раскроют сахасрару и не только ее, если я не найду и не отдам Гришу его хозяину. И если твоего Тошу, который на одно лицо или на одну жопу со всеми шпицами, я смогу купить и сделать счастливый вид, что нашел твоего недопацана, то с Гришей большие проблемы. Где я найду похожую беспородную собаку с такой внешкой? Предлагаешь мне бегать с ножницами и резать чьи-то ухи?

Вместо ответа Василиса тянет руку на прикроватную тумбу и хватает мухобойку. Какое-то мгновение и я получаю последней по лбу.

— Во-первых, уши. Во-вторых…

— Комар? — потираю лоб.

— Нет, просто заслужил! Я же так и думала, что это не твоя собака. Зачем ты все время мне врешь?!

— Да прям все время. Несколько раз соврал, остальное просто не говорю. И вообще, ты сама виновата. Не надо было говорить, что ты не любишь кошек. Я бы тогда «не подбирал» искалеченную собаку, — демонстрирую кавычки. — Чтобы к тебе еще больше подмазаться. Стало быть, и не просил бы ее у друга.

— Я не говорила, что не люблю кошек. Кажется.

— Но любви ты к ним не выказывала, назвав себя собачницей.

— Ну вообще я реально их не очень люблю. Точнее побаиваюсь. На меня кошка один раз в детстве напала и теперь ну как-то не очень.

— Ну супер, у меня кошка.

— Я так и знала! — восклицает Вася. — Петя, Петя, какой же ты…

— Какой? — а вот сейчас она точно взбрыкнет.

— Ты сумасшедший, Соболев, — фух. — Дом купил, собаку чужую взял. Господи, да всего не упомнишь. В чем ты мне еще врал? Ну ясное дело, Миша не брат, он твой работник и ты не чакролог. Что еще архиважного?

— Да я так всего и не припомню. Ты лучше спрашивай.

— Издеваешься?

— Нет. У меня стресс от потери чужой собаки. Какие уж там издевательства? — вполне серьезно произношу я.

— Ладно, успокойся, никто тебе ничего не сделает за собаку. Наверное, — тут же добавляет она. — Ты же неспециально. А друг у тебя нормальный?

— С приличной ноткой ебанцы, но хороший. Он мне, кстати, жизнь спас. И я не шучу.

— Это как понимать? Он какой-нибудь прокурор? Адвокат?

— Ну классно ты обо мне думаешь. Он твой коллега, врач в смысле.

— Хирург? Ты попал в аварию, да? Там твоя семья и погибла. А ты выжил и шрамы у тебя после этого?

— Ага.

— Ну вот врешь же сейчас. Вижу! — секунда и мне снова прилетает в лоб мухобойкой.

— Ну, разве что, чуть-чуть. А вообще оно тебе надо, Вась? Я тебе правду сказал. И нет, он не хирург, а обычный терапевт. Просто оказался в нужное время, в нужном месте. Не сдрейфил, несмотря на то что сопляком был.

— Это как?

— Жопой об косяк, не беси. И не лезь туда, куда тебя не просят, — резко встаю с кровати, ненароком задевая чашку с какао. Не оглядываясь, иду на кухню.

И все-таки чувство надвигающейся задницы не подвело. Какая уж там пропавшая собака? Наливаю стакан холодной воды и выпиваю залпом под цепким взглядом вошедшей Василисы. Смотрим друг другу в глаза и вот как-то без слов понял, что-то точно сейчас выдаст.

— Миша не твой рабочий. Он твой охранник, да? И тогда около озера он появился не просто так. У него было оружие в бардачке, я думала, что мне показалось на фоне пьянки. А это точно было оно. Странно, что в первый раз, когда я ударила тебя в лесу, рядом не было Миши.

— На дворе две тысячи десятый. Я больше не нуждаюсь в круглосуточной охране. Да я вообще в ней, если честно, не нуждаюсь. Миша, а до этого были другие — скорее для того, чтобы не было скучно.

— И чем ты занимался раньше, что тебе нужна была охрана?

— Всем понемногу, — небрежно пожимаю плечами, уже прекрасно осознавая, что так или иначе она дожмет меня. А если нет, так на хер пошлет за молчание. Вопрос только в том, что хуже — пошлет после моих слов или пошлет за молчание. Есть, конечно, третий вариант — примет. Скорее всего маловероятный. Не та степень влюбленности. Хотя… усмехаюсь в голос.

— Вот, как разговор о какой-то собаке у нас вылился вот в это?! Вот как, блядь?

— Ты какой-нибудь криминальный авторитет в прошлом? Да? — подходит ко мне и опирается на столешницу. — Хотя, наверное, таких не бывает в прошлом.

— Понятия не имею. Я не он.

— Тогда зачем тебе нужна была охрана?

— Знаешь, есть такие вещи, о которых не надо говорить. Ни после пятидесяти лет брака, ни уж тем более в начале отношений. Так просто надо. И это не вопрос доверия или его отсутствия.

— Ты когда-нибудь кого-нибудь убивал? — напрочь игнорирует мои слова. Напирает как самый настоящий бульдозер.

— А если я отвечу «да», то что?

— Ничего. Боишься показаться плохим?

— Мне за себя не стыдно, — вполне серьезно произношу я. — Я же хороший. Ну по твоей градации. И своей немножко, — пытаюсь улыбнуться, но выходит это с трудом.

— Так убивал? — снова напирает Василиска, но не в своем привычном тоне.

Отталкиваюсь от раковины и становлюсь напротив этой ведьмы. Закрываю глаза и ставлю руки на столешницу по бокам от Василисы. Наклоняюсь к ней и шепчу на ухо:

— Убивал.

— Дальше последует, что это была муха или комар? Жук? Да? — откидывает голову назад, поднимая на меня взгляд.

— Нет.

— А кого?

— Падаль одну. Правда не одну, — молчание. Затяжное. Не знает, как спросить. И самое интересное — не могу считать ее реакцию. — Дальше какой вопрос последует? Сам? Или просто заказал и смотрел? Отвечаю: заказал. Смотрел и добивал своими руками. Ну что, теперь боишься меня? — ожидал еще более затяжного молчания или еще чего похуже. Но нет.

— Учитывая мой анамнез, точнее моего, не дававшего мне покоя, бывшего мужа, мне следовало тебя бояться, еще когда ты выследил меня в лесу. А уж, когда ты появился голым в моем доме — и подавно. Но… не боялась. И сейчас тебя не боюсь.

— А чего боишься?

— Того, что могу подумать о тебе плохо и накрутить себя. Ты же зачем-то это сделал. Зачем? — совершенно детский наивный вопрос, но при этом испытывающий взгляд.

— Моя жена и дети, как ты сказала, погибли в аварии. Но не совсем. Им помогли в этом. Вот зачем я это сделал.

Мог ли я когда-нибудь подумать, что после этих слов могу испытать облегчение? Однозначно я тронулся крышей, но я его испытываю, чувствуя на каком-то интуитивном уровне, что, сказанное мною, сыграло на маловероятный третий вариант — приняла. Ничего не говорит и смотрит не с осуждением. Думает о чем-то своем, а затем, закрывав глаза, упирается лбом в мое плечо.

— Не так я себе представляла твою жизнь, — произносит едва слышно и голос другой. Ну бля, слез мне ее еще не хватало. — Это очень… очень-очень грустно, — поднимает на меня свои глаза полные слез. — И плохо, что я воспринимаю это все… нормально.

— Ну, признаться, я давно понял, что ты не самая нормальная.

— Не самая. Я тоже убила человека. Не так, как ты, конечно, но я виновата.

— Ты сейчас шутишь?

— Нет. Когда я была в интернатуре, нас забросили на ужасную базу. Там врачей почти не было. И даже простых лекарств. Все покупали родственники больных. И мы все сами делали, вчерашние студенты. Без какого-либо контроля. Я неправильно лечила деда с пневмонией. Довела до реанимации. И он там умер. И это точно моя вина.

— Ну нормуль, два убийцы в одном доме — всяко лучше, чем один. В одной очереди будем стоять в ад.

— Прекрати.

— Ну давай грузиться обо всем. Ты ж не спецом его гробила, как там у вас, у врачей — свое мини кладбище. Это жизнь. А я тоже не ходил и не искал, кого же меня грохнуть. Все чики-пуки, белочка.

— Зачем ты это делаешь?!

— Что?

— Ты только что сознался, что убил тех, кто убил твою семью, а сейчас шутишь!

— Это моя фишка так абстрагироваться. А ты слезы льешь, это надо как-то прекратить, хоть белочкой, хоть чикой и пукой.

— Это так не работает, — хватается за голову. — Подожди, а ты был в той машине? — ну начинается…

— Не был, Вася.

— А тогда, когда тебе спасли жизнь? Что с тобой было?

— Значительно позже. Когда бухал по-черному, ну и нарвался на ножевое. Это уже не было связано с тем, что было в девяностых. В общем, сам дурак. Правда.

— А что было в девяностых? За что они так?

— Жаль, что тебя нельзя сейчас просто трахнуть, дабы заткнуть.

— За что они так сделали?

— Ну ты же не маленькая девочка, сама должна понимать, как тогда строился бизнес.

— А как у тебя было?

— У меня нормально было. Только я не догадывался, что не все такие честные придурки, как я. Лох деревенский, не скрывающий, что имею семью. Другие поумнее были. Либо вообще не имели, либо любовницы, которых им не жалко было пускать в расход. Давай закроем эту тему. Пора бы остановиться. Самое главное то, что это все в далеком прошлом. И тебе не нужно бояться. Вась?

— А сейчас? Чем ты занимаешься сейчас? Ну скажи уже правду.

— Да ничем. Так, остатки ресторанного бизнеса. Кстати, основной и мой любимый ресторан почти рядом с нами, под Зеленогорском. Давай туда завтра съездим. Поедим, заодно педиков поищем? Там много выбрасывают еды, может, они на зов мяса убежали?

— Ты просто… просто…

— Что?

— Неподражаем. Блин, мне надо переспать с полученной информацией.

— Спать ты будешь со мной, а не с инфой. В общем, забудь все и… не ссы, — вытираю тыльной стороной ладони мокрые щеки Василисы.

— Не ссу. Но сейчас я как раз писать хочу. Только сначала надо вытереть какао, — тихо произносит Василиса, шмыгнув носом.

— Я сам вытру. Иди облегчайся. Стой, — хватаю ее за ладонь, как только она отходит на шаг. — Я тут подумал, что мы еще можем поторговаться вдвоем у чистилища, а там я схитрожоплю и попадем в рай.

— Дурак, — тихо произносит Василиса, при этом наконец-то едва заметно улыбаясь.