Глава 12

— Так, молодой человек, раздевайтесь по пояс. Будем смотреть, что у вас в голове переклинило, — проговорил пожилой военврач ну очень интеллигентного вида, поднимаясь из-за своего стола.

Ждать в блиндаже мне пришлось не слишком долго. Ближе к вечеру к нам, в нашу с конвоем нору, прибежал запыхавшийся сержантик и передал приказ комбата — найденыша отправить в санвзвод на медосвидетельствование.

И буквально через десять минут я уже сидел в просторной землянке, жарко натопленной буржуйкой. Пахло здесь карболкой, сырым сукном и сушеной ромашкой.

Я поднялся с нар. Стянул с себя рваный свитер. И только сейчас обратил внимание на собственное молодое тело.

Поджарый, худощавый торс, от природы широкие плечи и руки, на которых сквозь грязноватую кожу проступали жгуты тугих мышц.

Потрепало меня в танке изрядно. Казалось, на теле и живого места нет — одни синяки да ссадины.

Пока военврач поднимался со своего места, я почувствовал на себе какой-то взгляд. Поднял глаза.

У стены, за большим столом, заваленным журналами учета, горела большая керосиновая лампа с чистым стеклянным колпаком.

Под её мягким желтым светом сидела молоденькая медсестра. Когда я взглянул на нее, то успел заметить, как девушка торопливо и несколько стыдливо опустила свой взгляд в стол.

В своем застиранном, но накрахмаленном белом халате поверх защитной гимнастерки она казалась совсем девчонкой.

Медсестричка оказалась той еще артисткой. Как только поняла, что я на нее смотрю, то немедленно принялась изображать увлеченную деятельность — смешно надув губки от напускного усердия, выводить перьевой ручкой строчки в каком-то журнале или амбулаторной книге.

— Разделся? — приблизился интеллигентный военврач. — Хорошо, садитесь.

Я сел.

Он чиркнул спичкой и поджёг небольшую свечу. Поднес к моему лицу.

— Смотрите на свет, пожалуйста, — проговорил он, внимательно вглядываясь мне в глаза.

Признаться, атмосфера этого санитарного блиндажа меня немало удивила. Хотя, конечно, удивляться я себе запретил, а потому этого самого удивления и не выдал.

А все потому, что здесь, после сурового облика расположения батальона, было… уютно.

Этот бревенчатый блиндаж казался настоящим островком тишины посреди вечно гудящего лесного лагеря.

Здесь пахло не войной, а домашним теплом: сухими березовыми дровами от жарко натопленной печки-буржуйки, мятными каплями и чистым, выглаженным постельным бельем.

Бревенчатые стены были аккуратно оклеены пожелтевшими страницами газет, а под самым потолком, вровень с сугробами, белели узкие окошки с чистыми марлевыми занавесками.

Тяжелых раненых тут не держали.

На топчане у двери, привалившись к стене, тихо дремал молодой пехотинец с аккуратно забинтованным предплечьем. У его ног уныло стояли подшитые валенки, а сам он мерно посапывал, разомлев от печного тепла.

В углу у печи пожилая санитарка неторопливо, виток за витком, сматывала в тугие рулоны белоснежные выстиранные бинты, тихо напевая что-то себе под нос.

На печке уютно подрагивал крышкой закипавший большой эмалированный чайник.

Всё выглядело настолько буднично и спокойно, что мне немедленно захотелось прилечь и покимарить часок-другой. Однако я, конечно же, не мог себе этого позволить.

Отдыхать было пока что рано.

— Зрачки вялые, правый шире левого, — монотонно забормотал врач, отставляя свечку. — Теперь закройте глаза. Вытяните руки вперед. Правым указательным пальцем коснитесь кончика носа. Пожалуйста.

Я сделал так, как он попросил.

— Так, понятно. Позволите?

Доктор поднялся, положил руки мне на голову и сильно, до искр из глаз, нажал мне пальцами на затылок, нащупывая огромную, скрытую под волосами гематому. Я невольно стиснул зубы.

— Статика нарушена, нистагм отчетливый. Гематома в затылочной области. Контузило вас знатно. Взрывной волной накрыло?

— Не помню… — честно ответил я, потому что в этом теле я действительно не помнил ничего.

— Нарком обороны у нас кто, знаешь? — врач прищурился сквозь треснувшее стекло очков.

Я промолчал. Выдать сейчас фамилию Сталина или Тимошенко — значило спалиться, а в башке и так всё гудело.

— Ладно, свободны, — доктор встал и вернулся за свой стол.

Я поднялся, стал натягивать свитер и… снова почувствовал чужой взгляд. Опять глянул на медсестричку.

«Сидит, пишет, — подумалось мне. — Хитрюга».

Военврач тем временем, быстро скрипя перьевой ручкой по серому листку бумаги, повернулся к ждавшему у выхода старшему конвоя.

— Передашь записку адъютанту командира батальона, — заговорил он, — у хлопца сотрясение и амнезия. Симптоматика подлинная, симулировать такое в его возрасте невозможно. Жить будет, но в голове пока каша. К службе годен условно. Забирайте.

— Есть, забирать, — буркнул старший, звали которого, к слову, Ефимом Ивановичем, — давай, Витька. Пойдем.

С этими словами он подошел к столу военврача и взял протянутую записку.

— Погоди чутка, Иваныч, — сказал я.

Я поправил рукава свитера, взял ватник и повернулся к военврачу.

— В полдень, как мы приехали, — сказал я, — я привез сюда девчушку. Контуженную. Не говорит ничего. Лет пятнадцать — семнадцать. Где она лежит?

Врач тем временем все еще скрипел пером по бумаге. Когда я спросил его, он даже не изменил положения, лишь поднял на меня взгляд поверх очков.

— А вам зачем? — бросил он.

— Вы видели ее? Осматривали?

Военврач вздохнул. Выпрямился за столом и снял свои маленькие очочки. Помассировал глаза.

— Видел. Осматривал, — бросил он.

— Как она?

Врач задумался. Засопел.

— Физически она цела, — тихо сказал доктор. — Барабанные перепонки не лопнули, кости целы. Но контузило её достаточно серьезно.

Он помрачнел. Поджал губы.

— Не железом, — качнул врач головой, — а чистым ужасом. Насмотрелась, видимо, как горит её деревня. А может, может, и еще что похуже.

— Психогенный ступор, — кивнул я, припомнив один старинный термин, о котором мне как-то рассказал ещё в молодости один фельдшер.

Врач удивленно приподнял брови.

— Верно, — проговорил он негромко. — А откуда вы знаете?

— На ум пришло, — покачал я головой.

Он вздохнул. Сузил глаза.

— Хорошо, — несколько недоверчиво протянул врач. Потом продолжил: — Мозг у неё просто выключил речь, защищается так, чтоб с ума не сойти.

— Она заговорит? — спросил вдруг конвоир Иваныч, да таким обеспокоенным голосом, будто знал эту девчонку лично.

— Заговорит. Когда-нибудь, в тылу, — доктор глянул сначала на Иваныча, потом на меня. — А к тебе, найденыш, она прилипла, потому что ты для неё теперь вроде как вся уцелевшая жизнь. Ты её из подвала вынул, в танк посадил. Она в тебе спасение видит.

— Она меня узнала, — покачал я головой. — Сказать не может, но узнала.

Военврач удивленно приподнял брови.

— Маловероятно, — заключил он. — Просто она увидела вас первым за долгое время.

— Не первым, — возразил я. — Ее приютили старики из одной деревушки. Ухаживали за ней. А вынуть из подвала ее только у меня получилось.

— Вот как? — задумался военврач. — Интересно-интересно.

— Я хочу ее повидать.

Врач потер гладко выбритую щеку.

— Мда… Силой её сейчас от вас отрывать надолго действительно нельзя, — сказал он, — зайдётся криком, и привет, палата для душевнобольных. Но и беспокоить ее не стоит лишний раз. Пусть пока у нас в тепле посидит, Таня её отмоет, чаем напоит. А потом, как с Георгием Иванычем все утрясете, пойдешь проведаешь.

— Я не стану ее беспокоить, — покачал я головой. — Просто посмотрю, как она там. Вон Иваныч не возражает. Не возражаешь же?

Старший конвоир Иваныч посмотрел на меня с ехидным подозрением во взгляде.

— Да ладно тебе, боец, — бросил я. — Ты ж знаешь, что бежать мне некуда, — я снова обратился к врачу. — Конвой меня к ней проводит.

Военврач бросил на конвоира тяжелый взгляд.

— Ну… Ну проводит, — уныло покивал Иваныч.

— Ну как хотите, — вздохнул военврач. Потом обернулся. — Таня!

Девушка, что робко рассматривала меня во время осмотра, аж вздрогнула за своим столом.

— Покажи найденышу, где его девчушка лежит.

Девушка несколько удивленно глянула на врача, потом перевела озадаченный взгляд на меня. Медленно, несколько смущенно, поднялась из-за стола.

— Ну… Ну ладно, — сказала она. — Пройдемте со мной.

Во второй, более просторной землянке санвзвода атмосфера была совсем другой — здесь пахло не столько карболкой, сколько живым, упрямым госпитальным весельем.

Жар от хорошо натопленной печки-буржуйки высушил бревенчатые стены, и на них аккуратно висели чистые, выстиранные марлевые занавески.

На длинных дощатых нарах, густо укрытых свежей золотистой соломой и серыми армейскими одеялами, плотно лежали больше десятка раненых пехотинцев и танкистов. Но в воздухе, вопреки всему, звенел смех.

Настроение у парней было приподнятым, почти праздничным. Судя по разговорам красноармейцев, сказывались утренние сводки Совинформбюро о том, что немцев под Москвой наконец-то намертво зацепили и погнали вспять.

В самом углу, привалившись спиной к бревенчатому накату, сидел молодой, круглолицый красноармеец с забинтованной по локоть рукой.

Левой, уцелевшей ладонью и коленкой он ловко растягивал и сжимал меха колхозной, видавшей виды трехрядной гармошки. Инструмент тихо, но залихватски выводил переборы «Катюши».

— Эй, танкист! — весело крикнул ему с верхних нар боец с перевязанной головой. — А пехотную знаешь? А?

— Да откуда ж он знает⁈ — рассмеялся другой, по пояс голый с перевязанным торсом. — Он же танкист! Пешком не ходит! На буржуйке своей катается!

Часть раненых, кто явно принадлежал к пехоте, залилась звонким, вполне здоровым смехом.

И тут парень всех удивил. Он быстро сменил аккорд и залихватски заиграл новую мелодию.

Только что смеющиеся бойцы сначала притихли, а потом кто-то из них весело зарядил:

— О-о-о-о!

Другие подхватили, а парень взял да и запел на удивление чистым, звонким и тренированным голосом:

С песней молодецкой весело в походе,

Красную пехоту не собьешь с ноги.

Грянем Сталинскую песню о пехоте,

Песню про геройские советские штыки!

Пехотинцы тут же оживились и подхватили все хором:

Мы в огне сражений сроду не дрожали,

Не роняли русской славы боевой.

Знамя Родины высоко мы держали,

Пехотинцы смелые державы трудовой!

Вокруг них все хохотали.

Чуть дальше, у окна-отдушины, двое бойцов, деля одну уцелевшую пару рук на двоих, азартно резались в самодельные шашки, выточенные из сосновой коры, а две медсестры в чистых накрахмаленных халатах, весело отбиваясь от сальных солдатских шуточек, аккуратно разносили по нарам кружки с горячим хвойным чаем.

— Вон там она, — проговорила Таня, указывая в дальний угол. — Спит.

— Спит? — я ухмыльнулся. — Поспишь тут.

— Она с самого приезда только и делает, что спит.

— Я хочу посмотреть.

Вместе мы прошли вдоль нар. Обогнули стоящую в центре землянки печку.

Таня было повела меня еще дальше, но я ее остановил, аккуратно придержал за руку. Медсестра вздрогнула. Обернулась.

Но я не посмотрел ей в лицо.

Девушка маленьким комком лежала на нарах в самом углу. Укрытая одеялом, она мало походила на человека, скорее на какого-то зверька. Свернулась она так, что даже лица видно не было. Лишь русые волосы веером разметало по подушке.

Сейчас она казалась спокойной, даже безмятежной. Не мешали ей ни шум, ни хохот, а красноармейцы, пусть и весело шумели в своем праве после тяжелых боев, все равно старались не беспокоить девчушку лишний раз. И если случалось так, что кому-то из раненых приходилось прошмыгнуть мимо, он будто бы намеренно замедлял шаг, крадучись, чуть не на цыпочках. Да так, будто именно его неосторожное движение вот-вот пробудит ее ото сна.

— Дальше не пойдем, — сказал я.

— Вы хотели ее повидать, — тихо проговорила Таня.

— Я повидал. Все хорошо.

— А… А кто она вам? — несколько невнятно спросила девушка.

— Что? — ответил я, лишь спустя мгновение разобрав вопрос.

— Н-ничего, — замялась она, а потом растерянно улыбнулась.

Я вздохнул.

— Ладно. Пойдемте.

Темнело. Становилось холоднее. Мало-помалу срывался робкий снежок.

— Туши! Туши свет! — кричал какой-то красноармеец в раскрытую дверь землянки. — Темнеет! Туши!

Конвойные провожали меня к землянке особиста.

Пять минут назад прибежал посыльный от него и потребовал, чтобы меня привели к Климову.

— Так это чё? — спросил Сазонов, топая рядом. — Ты правда контуженный? Без памяти?

— А ты что? — хмыкнул я ему. — Думал, шпион?

— Да… Да не, — растерялся он. Потом улыбнулся. — Я сразу понял, что ты нормальный парень. Ну сам понимаешь, порядок такой!

— Парень, — хмыкнул Иваныч, шагая рядом. — Хрен его знает, мож ты с лейтенантом говоришь. Парень… Мож он командиром танка был!

— И чего? — нахмурился Сазонов.

— А нечего! Сейчас под ружьем ведешь, а потом будешь честь отдавать!

— А ну тихо, мужики. Слышите? — проговорил я, услыхав в сумеречной тишине чьи-то голоса.

— Извините, Анатолий Палыч, — тихо пролепетал женский голос, — ну я ж уже вам сказала…

— Да что ты «Анатолий Палыч», да «Анатолий Палыч»? — прозвучал другой, мужской и моложавый. — Я ж тебе говорил! Толик я! Просто Толик!

Мы вышли из-за высокого сугроба-крыши ближайшей землянки. Заметили в вечерней серости пару, стоящую у дальнего капонира.

В девушке я почти тут же узнал Таню. Она стояла, сложив руки на подоле и опустив ведра со снегом на утоптанный наст.

Рядом с девчушкой застыл щеголеватого вида парень.

— Опять медсестра Танька от ухажеров отбивается, — тихо прокомментировал Иваныч, стараясь не смотреть в ту сторону.

Парочка, услышав шаги, обернулась. Медсестра, лишь заметив нас, тут же быстро подняла ведра и пошла прочь.

— Таня! Ну куда же ты! — бросил вдруг парень, которому, кажется, совершенно наплевать было на то, что мы проходим в паре десятков метров. — На, возьми хоть это!

Он на ходу вытащил из-за пазухи ватника букет еловых веточек и помчался следом за девушкой.

Оба они исчезли за крышей ближайшего блиндажа.

— Танька — девка что надо, — размечтался Сазонов. — Я вот, как-то мимо проходил, шутейку ей кинул. Так она мне улыбнулась. Зубки показала. Мож, как-нить, и я ей какой гостинец принесу. У этого, вон, вообще никаких шансов. Сразу видать.

— А у тебя, у морды колхозной, — хохотнул Иваныч, — будто шансы есть?

— Ай… — Сазонов отмахнулся. — Эт ты, Иваныч, завидуешь! Потому что ты старый!

— Да иди ты к чертовой матери, — рассмеялся Иваныч, — тоже мне. Жених нашелся.

— А что? — удивился Сазонов. — Не жених⁈ Еще какой! Работящий!

— И рыбак, каких поискать, — хмыкнул я.

— Во-во! Витька дело говорит! — разулыбался Сазонов. — Помнишь, Иваныч, как я тебе про налима рассказывал? Вот те крест! В-о-о-о-о-т такой он был!

Климов сидел за столом, на котором уже лежала узкая, исписанная фиолетовыми чернилами справка с круглой печатью санвзвода — медицинский вердикт военврача.

— Ну что, Витя, — Климов поднял на меня свой усталый взгляд. — Доктор пишет, что у тебя и правда контузия. Статика нарушена, и про амнезию ты не врешь. Симулировать плавающие зрачки ты бы при всем желании не сумел.

— Если в зрачках было дело, — хмыкнул я. — Так попросили бы. Я б и так показал. И не пришлось бы три часа в промерзшем блиндаже сидеть.

Климов нахмурился.

— Умничаешь?

— И в мыслях не было, — суховато ответил я.

— Язык у тебя больно длинный, Витя, — сузил глаза особист.

— Был бы короче, — заметил я с иронией, — я б тут с вами не стоял.

Климов не ответил. Вздохнул. Потом придвинул к себе раскрытый журнал учета, обмакнул стальное перо в стеклянную чернильницу и быстро, с сухим скрипом заполнил небольшой бланк из грубой серой бумаги.

— Красноармейскую книжку я тебе пока не выпишу, не положено без проверки, — особист резко шлёпнул по листку фиолетовым штампом Особого отдела и пододвинул бумагу мне. — Это твоё Временное удостоверение. По бумагам ты у нас теперь числишься как доброволец-красноармеец Бронин.

— Бронин? — Вот тут я не сдержал удивления.

— Все вопросы к комбату Полуянову, — вздохнул особист. — Фамилию эту он тебе выдумал. Я предлагал тебя Ивановым записать.

— А почему Бронин? — сдержанно улыбнулся я.

— Потому что, — засопел особист отстраненно, — экипаж тебя под броней нашел. Потому и Бронин. Имя-отчество пиши какие хочешь, всё равно проверять негде.

Я взял шершавый листок. Взгляд зацепился за пустую графу «должность» — вместо неё Климов размашисто черкнул: «Спец. группа технического назначения».

— Радоваться рано, Бронин, — Климов медленно опустил ладонь на стол, прижав край моей справки пальцем.

— А я, по-вашему, больно радостно выгляжу? — холодновато ответил я.

Климов поднял на меня свинцово-холодный взгляд.

— Не выглядишь. И правильно делаешь. Наш комбат тут за тебя глотку рвал. Верит в твои инженерные таланты. Вот сегодня в три ночи ты эти таланты и покажешь. Есть в интересах бригады одно застрявшее… дельце на ничейной полосе. Все подробности тебе расскажут позже. Переночуешь в землянке, что рядом с ремонтной площадкой. Увидишь, там она одна. А форму получишь у ротного каптерщика. Понял?

— Что вам нужно вытащить с ничейной земли? — спросил я в лоб.

— Я же сказал, — особист откинулся на стуле, — приказ поставят позже.

— Вы отправляете меня на смерть, — покачал я головой. — Я имею право знать.

Климов уперся в меня взглядом. Я тоже застыл, не сводя с него своего.

— Какой упрямый ты черт, — вздохнул особист. — Ну ладно. На ничейной земле, близ деревушки, где тебя нашли, застрял КВ. И вам, — он снова уставился на меня, — придется его оттуда вытащить.

Совсем стемнело. Мороз крепчал, но снега, как ни странно, этой ночью не было.

Я вышел из землянки особиста и медленно направился в сторону ремонтной полянки.

Не успел я пересечь даже половины лагеря, как услышал, что где-то вблизи кто-то шепчется.

Медленно, стараясь не хрустеть подмерзшим на морозе снегом, я зашагал на звук.

— Я же вам сказала… — услышал я, подобравшись к большому блиндажу санитарного батальона.

— Не вам, а тебе. Ну я ж просил, Таня.

— Мне… Мне идти надо…

Я выглянул из-за заснеженного угла низкой крыши блиндажа. И снова увидел их.

Медсестричка Таня, взволнованная и нервная, мялась перед все тем же щеголеватым пареньком.

— Да ладно тебе, Таня, строгую из себя строить… — бросил он и вдруг схватил девушку за руку. — Завтра в бой, может, не увидимся больше. Ну разве так можно?

— Что… Что вы делаете? Пустите… Я… мне идти надо…

— Таня, да я ж к тебе с чистым сердцем! — обиделся парень.

Девушка не ответила, отвернулась, пытаясь уйти. Он не отпустил.

Тогда я направился к ним.

— Я вам уже сто раз говорила! Пустите! Мне больно!

— Да я ж влюбился! Без памяти влюбился, неужели не поймешь? — не выпуская руку медсестры, не унимался он. — Вот хочешь — женимся? Хоть завтра? А?

— Что вы такое говорите⁈ Пустите!

Ни парень, стоявший ко мне спиной, ни отвернувшаяся медсестра, меня не замечали в темноте. Я же шел быстро и по пути, когда мне попалась застрявшая в сугробе лопата, прихватил ее с собой.

— Танечка…

— Пустите!

— Руки вверх, — бросил я, когда сунул черенок парню между лопаток.

Он застыл. Таня уставилась на меня яркими даже в темноте, округлившимися от удивления и страха глазами.

— Вверх, я сказал, — повторил я.

Застигнутый врасплох незнакомец повременил немного, а потом принялся медленно поднимать руки.