Глава 14

— Ты это как умудрился-то, — хмыкнул я, когда достал наконец несчастного каптерщика из-под завалов.

Дело это оказалось нехитрым. Всего-то нужно было взять, да поддержать полку полную разномастной солдатской обуви, чтобы бедняга мог из-под нее выкарабкаться.

Выпутавшись из ватных штанов и кирзачей, невысокий, похожий на бочонок из-под пива каптер помог мне аккуратно спустить тяжелую полку на пол, и вместе мы пробрались к выходу из фургона.

— Ох, грехи наши тяжкие… — просипел каптер на ступеньке, ощупывая помятые ребра и сердито глядя куда-то себе под ноги.

Я застыл рядом, скрестив руки на груди.

— А тебе че? Еще смеху хочется? — тяжело и громко дыша пробухтел он, поднимая на меня взгляд. — На цирк не нагляделся?

— А ты видишь, что мне смешно? — спросил я максимально спокойным и даже серьезным тоном.

Хотя, признаюсь, чтобы удержаться от смеха при виде позы и состояния каптера, мне пришлось приложить немало усилий.

Каптер поднял на меня строгий и одновременно очень недовольный взгляд.

— Ты слово дал, что никому ничего не расскажешь… — Он сплюнул. — Засмеют же! Шагу не дадут ступить!

— А тебе что, — я улыбнулся, — лучше было сгинуть под портянками, чем на помощь позвать?

— Да может быть и лучше! — сказал он, а потом заохал, ощупывая объемный живот. — И так тут зад приходится морозить! Так еще не хватало слухать про себя насмешки, да глядеть, как солдатики по углам за тебя шепчутся! Нет уж!

Каптер выпятил широкую грудь, а вместе с ней и большой живот. Добавил:

— Я, между прочим, человек уважаемый! Авторитетный! Старшина! Мне никак нельзя, чтоб шептались!

— Как звать-то тебя, уважаемый человек? — улыбнулся я, протягивая каптеру руку.

Тот охнул. Уставился на мою пятерню, но взялся. Я помог ему подняться на ноги и слезть со ступенек фургона.

— Кузовок, — бросил он несколько неразборчиво.

— Чего? — приподнял я брови.

— Кузовок! Еремей Палыч! — раздражительно бросил он. — А чего? Смешно тебе? Фамилия моя не нравится? Аль как?

— А я разве сказал, что не нравится? — пожал я плечами.

— Я, между прочим, — он нахмурился, — из старого купечьего роду! У меня предки еще с князьями в Москве торговали!

— Я б на твоем месте этим не сильно гордился, — глянул я на него хитровато.

Кузовок фыркнул. Махнул рукой.

— Ничего ты не понимаешь, пацан. Ты вообще кто такой? Откуда взялся? Звать как?

— Меня отправили форму получить. Выдашь или как? — спросил я.

Кузовок приподнял пушистую бровь.

— Найденыш?

— Меня звать Витей, — бросил я. — Витей Брониным.

— А… — Он засопел. — Витей. Ну лады. Ладно. Погоди минутку. Щас только склад замкну.

Он полез обратно, закрыл дверь. Повесил на щеколду навесной замок.

— И все-таки, — забубнил он, когда мы направились к блиндажу. — Надо было тебе Серегу позвать…

— Сдался тебе этот Серега? — спросил я.

— Серега — человек надежный, — пробурчал Кузовок. — Он лишнего болтать не привык. Потому как родич мой. И знает, что если язык за зубами держать не будет, я ему больше ни единого…

Кузовок осекся. Засопел.

— Впрочем, ладно. Не твоего это ума дело…

— Надо было тебя бросить под штанами, — заметил я, ухмыляясь. — Посидел бы там до утра. Глядишь, стал бы благодарнее.

Кузовок помрачнел. Вздохнул, остановившись на пороге блиндажа.

— Ладно. Прав ты. Ты уж не серчай, танкистик. Перенервничал я.

— Форму выдай, и забудем, — я ему улыбнулся.

Кузовок вздохнул, потом открыл дверь и вместе мы вернулись в натопленный жар его блиндажа.

— Так а как это ты умудрился все-таки? — спросил я, когда он пошел рыться в тюках и стопках вещей.

Кузовок заворчал, пока его толстые, короткопалые руки быстро расправлялись с узлом бечевки на стопке галифе.

— А оно тебе надо? Меньше болтать будешь.

— Ну, как знаешь, — пожал я плечами.

Кузовок снова вздохнул. Вытянул пару штанов и присел на небольшой табурет, стоявший под полками.

— Да я ж как лучше хотел. Полез на антресоль за офицерскими пимами — комбату припрятал, чтоб Полуянов ноги на передовой не оставил. Стал на патронные ящики, тянусь… А они возьми, да подо мной крякни! Ну я руками за полку-то и уцепился. А она, гнида такая, возьми и лопни!

Старшина сплюнул, потер обильно вспотевший лоб и уставился на меня:

— И лечу я, значит, затылком в пол, ноги к небу, а сверху на меня этот матрас со штанами — бум! Дышать нечем, сапоги сверху как надолбы встали, а ящик с мылом мне аккурат в харю разгрузился. Я дернулся, веревку от засова зацепил — и привет, закрылась избушка! Думал всё, каюк Палычу, свои же до весны не найдут, среди галифе окочурюсь… Кабы не ты, Бронин, со своим чайником — хана бы мне.

Он замялся. Принялся перебирать толстыми пальцами на своих коленях.

— Так что… Так что это… Спасибо тебе. Но чтоб помалкивал! — Каптер смешно нахмурился и погрозил мне коротким, как сосиска пальцем. — Лады?

— А вот выдашь одежду с новья, — хитровато улыбнулся я, — и чтоб села как надо, тогда буду, как могила.

Конечно же, я и так не собирался никому рассказывать о том, какой с Кузовком случился казус. Не привык сплетни разносить. Однако раз уж подвернулся случай изыскать себе одежку получше, да поудобнее, то почему бы и нет?

К тому же Кузовок, видать, — человек деловой. Ему самому будет спокойнее, если всю эту ситуацию свести к такому незамысловатому договору. Ну, по крайней мере, бухтеть перестанет.

Каптер хмыкнул в усы.

— А ты, боец, я смотрю, не промах, — разулыбался он так, что широкие его щеки превратили глаза в довольные щелочки, — знаешь себе цену. Не?

— Давай, старшина, — улыбнулся я в ответ, — выдавай добро, да я пошел.

Он, было, поднялся с места, но тут же сел обратно.

— Слышь, найденыш. А как так вышло, что тебя только к нам привезли, и уже ну тебя в штат? А?

— Из Особого отдела прикомандирован, — я протянул ему фиолетовую справку со штампом Климова. — Одевать меня велено. Срочно. На вылазку ночную иду.

Кузовок медленно поднялся, кряхтя и потирая помятые ребра. На его круглом лице проступила широкая интендантская улыбка:

— Из Особого, говоришь? Да мне хоть от самого черта. Что вытянул — спасибо. И что никому лишнего обещал не болтать. Ладно… Погодь тут. Щас буду тебя в бой собирать по высшему разряду интендантской службы!

Кузовок ушел в самый дальний угол и вернулся, согнувшись под тяжестью огромного узла из плотной мешковины. На колченогий стол со стуком легли белые офицерские валенки-чесанки. Мягкие, из чистой шерсти, они пахли живым домашним теплом. К ним Палыч припечатал пару новеньких резиновых калош фабрики «Красный треугольник».

— На нашем фронте, под снегом наледь и хлябь болотная, — веско сказал старшина, прищурившись. — В сапогах ты пальцы через час в санчасть принесёшь отдельно от ног. А в калошах сухим останешься.

Следом на стол легло теплое офицерское трикотажное белье со начёсом из хмурой шерсти, суконные зимние портянки, гимнастерка и галифе образца тридцать пятого года с чистыми черными петлицами без знаков различия. Потом — тяжелые стеганые ватные брюки на лямках с высокой талией.

Наверх Палыч отжалел спецпошив — куртку-телогрейку на чистом верблюжьем пуху из плотного непродуваемого сукна. Поверх нее положил широкий кожаный ремень.

Я мгновенно оценил это богатство.

Никакого штатного х/б комбинезона, который на сорокаградусном морозе моментально каменеет, встает колом и дико шуршит, превращаясь в обледенелый брезентовый мешок.

Кузовок давал вещи с умом, с настоящим, глубоким пониманием окопного выживания. В таком пироге из шерсти и пуха можно часами ползти по ледяному насту, а калоши — это вообще спасение для работы на дне сырого оврага.

Маскхалат и широкие танковые очки-консервы на резинке, которые добавил Кузовок, я аккуратно свернул и убрал в брезентовую сумку — сейчас, в лагере бригады, напяливать маскировку было без надобности.

Под конец Палыч протянул мне старый кожаный шлемофон на цигейковом меху со срезанными под корень проводами и пару тяжелых трехпалых рукавиц, подбитых двойным брезентом.

Я посмотрел на белые чесанки, на пуховый офицерский ватник и хмуро покосился на старшину:

— Слышь, Палыч… А тебе по шее за такие шмотки не прилетит? По документам я простой красноармеец. Тормознет интендант бригады, увидит на мне офицерский фонд спецпоставки — тебя ж под трибунал пустят за растрату.

Кузовок воровато оглянулся на закрытую дверь блиндажа, пригладил усы и приглушил голос до заговорщицкого шепота:

— Ты мне тут интенданта бригады не шей, Витя! По ведомости я тебя как простого ездового обмундировал, понял? А Климов твой, если что, сам открестится, скажет — знать ничего не знаю. Но ты на вылазку идешь, КВ-2 вытаскивать, за который Полуянов душу готов продать. Замерзнешь в овраге в дырявой кирзе, не заведешь дизель — танк немцам останется, и комбат с меня тогда три шкуры снимет! Так что лишний раз перед штабными в лагере не мелькай. Из оврага машину вернешь — Петр Васильевич мне на радостях любую ревизию перекроет. Носи на здоровье.

— КВ-2? — вопросительно приподнял я бровь. — Откуда ты знаешь, куда нас посылают?

— Тьфу ты! А кто ж не знает? — рассмеялся Кузовок. — Я как твою «спец.группу» увидал, сразу все понял! И скажу тебе, что дело будет не из легких! КВ-2 — единственная такая машина на весь батальон! Василич ею танковые группы прорыва прикрывает. Потому как немец, как только ейный «скворечник» видит, сразу откатывается. Обычные орудия ее не берут, а те, что потяжелее, враг подтягивать жалеет. Бережёт.

Кузовок потер толстую шею.

— Но два дня тому, — продолжил он, — во время очередного наступления, КВ сел на пузо под Холмогорками. Экипаж еще сутки воевал, поддерживал «тридцатьчетверки». А как отстрелял весь боезапас — в лес ушел, а машину оставил. Так и стоит она сейчас там одна-одинешенька. И наши, и немцы ее стерегут. Ни те, ни другие друг-друга к танку не подпускают.

Я задумался. Ситуация складывалась интересная. Почему, раз машина такая важная, комбат отправляет выручать его бойца, которого даже в глаза не видел? Да еще и с подачи особиста?

Нет, конечно, определенные догадки по этому поводу у меня были. И я решил, что, возможно, Кузовок сможет и тут мне помочь прояснить ситуацию.

— Так может, Еремей Палыч, ты еще и про эту самую «спец.группу» чего знаешь? — спросил я.

Кузовок немедленно помрачнел. Уставился на меня тяжелым, погрустневшим взглядом. Поджал губы так, что они пропали в бороде.

Он медленно уселся на свой табурет. Засопел.

— Есть, — начал он, опустив глаза. — В нашем батальоне такие ребята, которые на вес золота. Да… Немало таких. — Он снова поднял взгляд. — Но даже среди них бывают такие, что круто ошиблись на своей дороге.

Он вздохнул.

— И теперь готовы на все, чтобы загладить свой проступок.

Я захлопнул за спиной дверь блиндажа.

После морозной просеки внутри показалось жарко, как в бане. Пахло махоркой, горелым березовым хворостом из буржуйки, застоялым солдатским потом и сырой землей.

Обитатели землянки, занятые каждый своим делом, почти одновременно подняли головы. Уставились на меня.

Их было трое.

Двое из них сидели у раскаленного докрасна бока буржуйки.

Чернявый парень, с наглыми цыганскими глазами, в мятой гимнастерке, лениво крутил в руках массивный, тускло поблескивающий трофейный штык-нож, которым до этого аккуратно срезал тонкие пласты соленого шпика прямо на кусок ржаного хлеба.

Напротив него, нервно подергивая плечом, сидел молодой сержант с тонкими, обиженно поджатыми губами. В руках его на миг застыла пустая козья ножка.

Третий же боец сидел в стороне, в самом темном углу землянки, на куче прелой ржаной соломы. Это был огромный, широколобый мужик. Натянув кожаный танковый шлемофон по самые брови, он обхватил руками колени и монументально молчал, уставившись неподвижным, тяжелым взглядом в земляной пол. На мое появление он лишь на мгновение приподнял взгляд, но потом тут же опустил, словно его мысли уносили танкиста куда-то далеко-далеко отсюда.

— Опаньки, — чернявый парень отложил нож и шпик. Сплюнул и ухмыльнулся, разглядывая мои новые белые валенки. — Гляньте, мужики, к нам целого генерала интендантской службы подселили! Палыч-каптёр ради него, кажись, личную заначку выпотрошил! Ты чьих будешь, орёл?

Здоровяк в углу снова робко поднял на меня взгляд. Сержант же застыл, хмурясь с подозрением.

— А тебе че, цыган? Больше всех надо? — холодно ответил я.

Внезапно, чернявый недовольно нахмурился. А вот обиженный сержант, наоборот, тихо засмеялся.

— Чего? — спросил он. — Какой я тебе цыган⁈

— А я тебе говорил! — смеясь, вклинился сержант, — Цыган ты, и никто боле!

— Я русский! — обернулся к нему чернявый. — Русский, понял? И мама, и папа у меня русские!

— Они, может быть, и русские! А ты — настоящий цыган!

— Ой! Да иди ты к чертовой бабушке! — обиделся цыган, который вовсе и не был цыганом, — Вот же ж угораздило меня попасть в эту спец.группу! У вас тут хамы одни! Вот кто!

— Спецгруппу? — я вопросительно приподнял бровь, — Значит это с вами мне за КВ лезть?

Сержантик вдруг погрустнел и негромко засопел. Цыган, который и не цыган вовсе, закивал:

— С нами, а с кем же еще? Ну так и че ж ты такого натворил, брат, раз тебя к нам прислали? — с каким-то странным подозрением бросил мне он.

Я не ответил сразу. Прошел вглубь землянки. Спросил:

— Куда можно упасть?

— Вон те нары свободны, — бросил сержантик, — ну, по крайней мере пока к нам этого «спеца» не прислали.

Я хмыкнул. Устроился на пустых от матраца, укрытых одной только соломой нарах. Снял верхнюю одежду. Положил под ноги сумку.

— Как вас звать-то?

— Я — Цыганенок приложил руку к груди, — Миша Тодоров. Мне вменили, что я, де, злостный мародер. Представляешь? Лучший заряжающий на роте! А в мародерстве обвиняют!

— А че? Разве не так? — нахмурился сержант.

— Слушай, часы золотые, да офицерские сапоги какого-то дохлого немца, это что, мародерство, что ли? — кивнул сержанту Миша. — Это так! Мелочёвка!

— Да ты ж перед строем сознался, и клятвенно пообещал так больше не делать, — с подозрением глянул на него сержант.

— А я больше и не буду! Вот щас, быстренько сгоняем на ничейную, вытянем машинку и вернусь в роту, как ни в чем не бывало! Мне так комбат сказал!

— Проще сказать, чем сделать, — поморщился сержант.

— А ты тут за что оказался? — кивнул я ему.

— Он что ли? — чернявый Миша хохотнул. — Да не за что!

— Из-за командира танка-самодура, — мрачно ответил сержант. — Звать меня Лешей Найденовым. — Я на КВ служил, наводчиком.

— Говорит, — вмешался Миша, подмигивая мне так, будто у него начался нервный тик, — что спас машину! А все ему твердят, мол, не выполнил приказ командира!

— Да потому что командир наш был дуб дубом! — махнул рукой Леша, — Мы на нашем КВ немецкий дзот атаковали! Бой идет, командир орет мне: «Бей осколочным в амбразуру!» Ну а я глядь в прицел — из-за угла выползает замаскированный Pz.III. Ну я по нему бронебойным и влупил! Сгорел их танк, дзот мы потом добили, а командир, Сеня Синяков, закусил удила. Написал, мол «злостное невыполнение приказа командира в бою». А я че? А я тридцать четверку, что впереди нас шла спас! Её экипаж спас! А меня за это в штрафники⁈ Тьфу! — Он сплюнул. — Не хотят разбираться штабные!

— Ты б не дулся, — поморщился Миша. — И благодарен был, что тебя Полуянов отстоял. Не дал отправить под трибунал!

— Еще б не отстоял, — нахохлился сержант. — Такого башнера как я еще поискать.

Я хмыкнул. Потом громко спросил:

— Эй, там в углу? Тебя как звать? Как тут очутился?

Здоровяк, сидевший в тени, не ответил. Он лишь нервно пошевелился и затих. Миша и Леша обернулись. Уставились на него. Миша засопел.

— А он не ответит, даже не пытайся, — сказал Миша. — Мы пробовали его и так и эдак пытать. Молчит, как рыба.

— Знаем, что мехвод, — пожал плечами Леша. — Что старшина. И больше ничего.

Миша снова обернулся. Зыркнул на мехвода.

— Видать, сильно проштрафился, — очень тихо проговорил Миша. — Раз рассказывать не хочет. Ну глянем. Я к нему еще разок подойду. Вон, — он показал мне свой хлеб, — едово отнесу. Мож чего и выясню.

— Не стоит выяснять, — покачал я головой. — Оставьте уж мужика в покое.

Мехвод явно услышал мои слова. Он пошевелился и поднял голову. Спустя мгновение я почувствовал, что он смотрит прямо на меня. Встретился с ним взглядом.

Меньше секунды мы глядели друг другу в глаза. А потом он снова опустил голову.

— А тебе что? — удивился Миша, — разве не интересно?

— А кто еще должен быть в группе? Знаете?

— Мы еще не видали. Но я слыхал, — начал сержант Леша, — что будет шесть человек. Мы втроем, командир танка. Какой-то «спец» по техчасти. И…

— И надзиратель с НКВД, — перебил его Миша с подозрением таращась на меня.

Я хмыкнул.

— Я не из НКВД, — сказал я.

— Да? — рассмеялся он. — А одет ты, как надо. Сразу видно, что не простой паря.

— Про найденыша слыхали? — спросил я.

Оба, и заряжающий, и наводчик, уставились на меня удивленными взглядами.

— Это… Это которого сегодня днем привезли? Который ниче не помнит? Это ты что ли? — спросил Миша.

— Привезли, — я кивнул. — А потом еще и «спецом» обозвали.

Оба бойца снова переглянулись.

— Вот те на… — выдал сержант.

— Ты, конечно, парень, не серчай, — еще с большим подозрением проговорил Миша, — но как-то ты на спеца не тянешь. Молод слишком.

Ответить я ему не успел. Все потому, что дверь блиндажа распахнулась, и вниз по ступеням спустился человек.

— Сводная группа! Встать! Смирно! — на ходу выдал он.

Миша с Лешей подскочили как по струнке. Нехотя поднялся старшина. Я тоже, повременив немного, встал, разглядывая появившегося «гостя».

— Что? Баклуши бьете? — зло бросил он, застыв посреди блиндажа, — Совсем распоясались без командира?

Я нахмурился.

При свете я еще ни разу не видел этого человека. Не мог в подробностях рассмотреть его лицо. Однако голос я запомнил хорошо.

— Звать меня лейтенантом Анатолием Викторовичем Симоновым. И уж я тут, у вас дисциплину-то наведу, — проговорил лейтенант, и я безошибочно узнал в нем того самого щеголеватого парня, который приставал к медсестре Тане.