Глава 16

Я стиснул зубы, но даже с места не сдвинулся, продолжая вести танк к ближайшей пушке.

— Задний ход! — орал лейтенант охрипшим голосом.

— Ты чё творишь, Толя! — крикнул ему политрук, приглушённым рёвом двигателя голосом.

— Она нас всех убьёт! — заорал Симонов, надавливая пистолетом мне на висок. — Погубит!

— Пусти его!

— Он нас к немцам везёт!

Несмотря на ствол ТТ у головы, я оставался невозмутимым. Сидел так, будто мне и не грозили прострелить черепушку.

А всё потому, что я сосредоточился на орудии, медленно, но верно двигая к нему танк по мёрзлой земле.

Пушка стояла впереди позиций врага. Её, по всей видимости, успели подтянуть на ничейную полосу, чтобы хоть как-то прицельно поразить танк с близкого расстояния прямой наводкой. Хотели хоть как-то остановить танк.

Самой пушки я не видел: темнота, плохая видимость, да и маскировка скрывала орудие из виду. Лишь редкие вспышки её выстрелов давали мне понять, куда ехать.

Однако наводчик не мог точно прицелить орудие, и его снаряды отскакивали от брони, заставляя весь экипаж внутри содрогаться и стучать зубами.

Pak 36, а что это была именно она, я почти не сомневался, выстрелила снова. Снаряд ушёл в землю перед танком, куски снега и мёрзлой почвы забарабанили по броне.

Надо мной спорили Симонов и политрук Линьков. Я не слышал, что они друг другу кричали, рёв мотора заглушал их слова. Однако Симонов не убирал пистолета с моего виска.

Но мне было плевать. Всё остальное — потом. Сейчас есть лишь мой КВ-2, и есть немецкая Pak 36, которая будет беспокоить нас до тех пор, пока не пристреляется и вновь не заставит машину застрять на ничейной полосе.

Я решил, что не позволю немцам-артиллеристам этого сделать.

Вспышка над головой грохнула так, словно в тучах раскололось гигантское зеркало, и овраг снова залило мертвенным, люминесцентным светом очередной немецкой ракеты.

Метрах в десяти прямо перед курсовым пулемётом КВ-2 метель на секунду расступилась, и я наконец увидел врага.

Прямо на нас, уродливо высунув длинное тонкое жало из наспех набросанных сосновых веток, смотрела замаскированная Pak 36.

Расчёт этой «колотушки» пошёл на безумный, отчаянный шаг — немцы выкатили орудие из окопов прямо на открытый наст ничейной полосы, зарыли станины в сугроб и наспех обложили щит обледенелым лапником, превратив позицию в подобие грязного снежного холмика.

С двух шагов хрен разглядишь, но сейчас, под прямым фосфорным светом, я отчётливо видел и серую сталь броневого щита, иссечённого нашими пулями, и двоих номеров расчёта в белых маскхалатах, которые в панике пытались развернуть пушку вручную.

Один из них, наводчик, судорожно прижимался лбом к резиновому наглазнику прицела, ловя в перекрестие наши ведущие катки, а второй, скользя сапогами по обледенелой жиже, уже загонял в казенник узкий, остроносый тридцатисемимиллиметровый снаряд.

Они знали, что КВ-2 ослеп, знали, что буксир перебит, и ловили свой единственный, победный шанс разуть советского «Гиганта» до того, как он докатится до их позиций.

«Хотят в упор, — подумал я, — ну давай, гнида. Ты… или я?..»

Из маскировочного ольшаника в нашу броню снова хлёстко, со звонким хлопком плюнул огонь, и танк тяжело вздрогнул, когда металл прочертило раскалённой окалиной.

Бум! По броне грохнуло.

Я напрягся сильнее, чем когда почувствовал пистолет у своего виска.

Но КВ-2 под моим управлением упрямо и неотвратимо полз к позиции фашистской пушки, медленный, но неостановимый, как сама смерть.

Они промазали. И побежали.

В свете гаснущей ракеты я успел рассмотреть, как наводчик, забыв про затвор, отпрянул от орудия и кубарем покатился в сугроб.

За ним, бросая снарядные укупорки, в глубокий снег помчался прочь остальная прислуга, спасая свои жизни.

Немцы бежали в панике, утопая по пояс в насте, а прямо за их спинами КВ-2 всей своей чудовищной массой навалился на их позицию.

Тяжёлый, тупой нос танка с ходу врезался в сосновый лапник маскировки.

Раздался страшный, скрежещущий хруст сминаемого металла, который пробил даже грохот нашего дизеля.

Траки правой гусеницы с чавканьем подмяли под себя стальной щит, станины пушки с сочным звуком согнулись в дугу, а длинное тонкое дуло Pak 36 лопнуло и свернулось в уродливый штопор.

Многотонная махина КВ-2 на секунду приподнялась, сминая вражеское орудие в бесформенную железную труху, впрессовывая его глубоко в обледенелую землю оврага, а затем с тяжёлым уханьем рухнула обратно на катки, провернув гусеницы на обломках.

В ту же секунду в уши ударила дикая, звенящая тишина.

Холодный ствол ТТ лейтенанта Симонова, который секунду назад упирался мне в висок, дрогнул и медленно опустился.

Лейтенант застыл надо мной, тяжело и часто дыша, его рот был глупо приоткрыт, а глаза безумно округлились от непонимания и страха.

— Растоптали! Растоптали их! Так вам, сукины дети! — заорал вдруг из башни Мишка Цыган. Он кричал ещё что-то, но рокот мотора заслонил его слова.

Лейтенант был в глубочайшем шоке от того, что я, этот «штатский щегол» Бронин, только что совершил невозможное — вслепую, на чистом зверином чутье уничтожил главную угрозу танку.

— Мама родная… — сиплым, сорванным голосом выдохнул из темноты Лёша Найденов.

— Раздавил! В труху раскатал! — Мишка Цыган всё ещё дико, истошно орал на весь танк, пытаясь перекричать утробный рёв В-2К.

Он яростно молотил кулаком по калёной обшивке борта от радости, и на его чернявом лице горела сумасшедшая, пьяная фронтовая радость выжившего человека. — Наш найдёныш лейтенанта немецкого через колено переломил! Выкусите, гады! Выкусите!

А потом он и вовсе взял да и принялся показывать куда-то в слепую броню танка неприличные жесты.

Даже бледное лицо младшего политрука Линькова, сидевшего рядом со мной, на миг изменилось — он медленно поправил ворот дублёнки и столь же медленно, едва заметно, уважительно кивнул мне, устраивая свой ППД на коленях.

Опасность была ликвидирована.

Штурмовая группа немцев рассеялась в метели, а их пушка больше не простреливала овраг.

С позиций противника по нам всё ещё пытались работать другие орудия, но едва ли они могли навредить машине, не говоря уже о том, чтобы прицельно поразить её уязвимые узлы в такой метели.

Я хладнокровно, не говоря ни слова, выжал фрикцион, коротким ударом перекинул кулису коробки передач на реверс и до упора утопил акселератор.

КВ-2, окутанный сизым дымом и паром, теперь шёл ходко и послушно, цепляясь могучими траками за наш старый след. Танк задом выползал вверх по склону лощины, унося раненого Степана Коровина и ошарашенный экипаж прочь из этого ада, обратно в спасительную темноту подмосковного леса.

Дизель КВ-2 в последний раз надсадно, хрипло чихнул, выплюнул в вековую чащу густое облако сизого солярового дыма и наглухо заглох.

В ту же секунду в уши ударила звенящая, вакуумная тишина подмосковного леса, сквозь которую пробивался лишь далёкий, раскатистый гул немецкой артиллерии. Мы прорвались. Немцы остались далеко впереди, в своём обстрелянном овраге.

— Цыган, Лёша! Живо бинты! Степана перевязывать! — рявкнул я, сбрасывая ноги с педалей КВ.

Спустя полминуты под тусклым, желтоватым светом плафона мы в три пары рук судорожно кромсали пакеты первой помощи.

Старшина Коровин хрипел, его лицо было залито тёмной, липкой кровью, но глаза смотрели осмысленно. Осколки брони и свинца по касательной посекли ему щёку и плечо — жить будет, но за рычаги он сегодня больше не сядет.

Младший политрук Линьков бесшумно, как тень в своём белом маскхалате, протиснулся мимо нас к верхнему люку отделения управления.

— Я осмотрю периметр и попробую посмотреть, куда мы заехали, — тихо бросил он. — Найденов, Тодоров, за мной. Прикроете.

Они ушли наверх, Коровин, отрубился от усталости и водки, которой его щедро напоил Цыган. К тому же, щедрый Миша добавил раненному еще и аспирина.

В полумраке передней части боевого отделения мы остались вдвоём. Я и младший лейтенант Симонов.

Командира трясло так, что калёные пряжки его портупеи мелко чеканили дробь по утеплённым ватным штанам.

Его лицо в жёлтом свете казалось белым, как подмосковный наст, а в затянутых в рукавицы пальцах всё ещё упрямо и нелепо был зажат тяжёлый воронёный ТТ.

Ствол пистолета смотрел мне прямо в грудь. Симонов понимал, в какой капкан он только что угодил.

По законам сорок первого года, если я или политрук доложим Климову, что лейтенант в овраге приставил оружие к виску мехвода из-за собственной паники, — ему точно не поздоровится.

Я медленно, без единого резкого движения, обернулся к лейтенанту. Потянулся к нему и без труда вытащил из дрожащих рук всё ещё взведённый пистолет. Медленно отпустил курок. Положил оружие на грязный пол перед лейтинантом.

— Кончай дрожать, командир, — тихо сказал я.

Мой холодный, не свойственный собственному молодому телу тон голоса заставил Симонова инстинктивно втянуть голову в плечи.

— Кончился бой, — продолжил я. — Хватит на сегодня.

Лейтенант судорожно сглотнул, его челюсть дёрнулась. Он потянулся, подобрал пистолет и со щелчком вогнал ТТ в кобуру. Затравленно посмотрел на меня своими светлыми глазами.

— Ты… Ты под трибунал пойдёшь, Бронин… Ты… Ты нарушил приказ… Я приказывал отходить назад!

С каждым словом голос его становился всё громче и оттого всё сильнее подрагивал.

— Опять ты за своё, — хмыкнул я. — Вот уж чёрт неугомонный.

— Я… П-приказывал… — застучал он зубами от отхлынувшего из крови адреналина.

— Если бы я пошёл назад, лейтенант, — я наградил Симонова хмурым, свинцовым взглядом, — нас бы та самая «колотушка» в три секунды разула. И сидели бы мы сейчас в ледяной жиже, дожидаясь, пока немецкие сапёры закинут кумулятивный заряд нам под погон башни. И всё, кончилась бы твоя командирская служба. Отвоевался б ты.

Симонов промолчал, лишь судорожно сжал кулаки. Вся его командирская спесь, вся эта лагерная надменность сейчас лежала раздавленной вместе с немецкой пушкой.

— Давай так, Анатолий Викторович, — я впервые назвал его по имени-отчеству, и лейтенант удивлённо вскинул брови. — Никому проблемы не нужны. И Полуянову хорошего офицера, пусть и пересравшего с непривычки в овраге, терять неохота. С Линьковым я уж как-нибудь договорюсь. Он мужик нормальный. Парни были заняты Коровиным. Про пистолет у моей головы — никто в лагере не узнает. Я буду молчать как могила.

На породистом лице Симонова проступило настоящее, почти детское удивление. Он сглотнул. Отвёл взгляд.

— Но у меня есть условие, командир, — продолжил я невозмутимо. — В рапорте Полуянову и особисту Климову ты пишешь, что группа действовала штатно, по твоему приказу, а красноармеец Бронин проявил техническую смекалку. Идёт?

Лейтенант долго смотрел на меня, силясь, видимо, понять, откуда у этого вчерашнего штатского щегла берётся этот пугающий, волчий командирский тон. Потом он медленно, едва заметно кивнул головой.

— Ладно… Ладно, Бронин. По рукам, — сипло выдавил он. Потом вдруг замялся так, будто бы хотел сказать ещё что-то. И не сказал.

— Ну? И чего ты? — кивнул ему я вопросительно.

Симонов поднял на меня взгляд, но сразу притушил. Отвернулся.

— У тебя с Таней что-то есть? — спросил он тихо.

— Чего? — нахмурился я.

Он поднял голову. Уперся в меня каким-то беспомощным взглядом.

— Зачем ты меня тогда… У санбата прогнал? — спросил Симонов. Потом повторил: — У тебя с Таней что-то есть?