Глава 7

— Помнится мне, — я проигнорировал его вопрос, — танк на ходу был. Верно, мужики? На ходу же?

— Бегал как лань молодая, — мрачно проговорил Сидорыч, косясь на слесарей, все еще сидящих над машинным отделением.

— Ну! Если б не вы, — Петя вышел чуть вперед и, выпятив грудь, указал пальцем на воентеха, — мы б уже в расположении были! А теперь че?

— А теперь мы тут все застряли, — резонно заметил радист-пулеметчик Никита.

Воентех же, стоял, молчал, и с каждым последующим словом экипажа танкистов делался все мрачнее и злее.

— А у вас, я смотрю,— хмыкнул я, — он ни то что как лань не бегает. Он тут примерз намертво. Это ж что вы такое с ним умудрились сделать? А?

Воентех мрачно переглянулся с шофером. Тот, раскрасневшийся от мороза, лишь поправил теплый шарф на шее. Взгляд несчастного бойца лучше любых слов говорил мне, что тот ничего решительно не понимает.

Судя по тому, что воентех с подозрением глянул на слесарей, не понимал и он тоже. Ответом от ремонтников ему было лишь то, что один из них молча пожал плечами, а второй так и остался смотреть на своего командира, как баран на новые ворота.

— А вам какое дело, что с танком? — Воентех наконец уставился на нас. — Вы его сами проспали! Теперь он не ваша забота! Поняли? Сдавайте оружие и двигайте отсюдава!

Танкисты мрачно переглянулись.

— Вот крыса тыловая, — пробурчал Петя негромко. Потом крикнул воентеху: — Слышь, товарищ воентех! Вот я щас не посмотрю на твои петлицы! И как…

С этими словами он двинулся вперед, но я не дал ему ни договорить, ни сдвинуться с места. Вместо этого просто преградил Пете путь рукой.

Тот осекся, застыл на полушаге. Глянул на меня.

— Да они, видать, и сами не знают, что с машиной, — нарочито громко сказал я. — Ведь так, товарищ воентех?

Воентех мрачно глянул на меня. Засопел.

— Топайте, я сказал. И не действуйте мне на нервы! И без вас мороки хватает!

— Есть, топать, — пожал я плечами. — Ну что? Пойдемте, мужики?

Танкисты, все как один, уставились на меня ошарашенными взглядами. Конечно же, они не могли догадываться о том, что я решил применить на воентехе одну хитрость. Но для этого ему сначала надо было подыграть.

— Сидорыч, — продолжал я, — мехвод наш — он мужик головатый. Помог бы твоим бойцам. Все вместе мы, глядишь, и докумекали, что там да как. Но раз прогоняешь нас, то мы и пойдем.

Петя аж рот открыл, услышав мои слова. Сидорыч просто нахмурился, а Никита казался таким потерянным, что хоть стой, хоть падай.

— Тем более, что ты, видать, и сам слыхал, что над посадкой летает вражеский корректировщик, — продолжал я невозмутимым, и даже несколько скучающим тоном. — Вот-вот дорогу станут бомбить. Потому, раз уж так, лучше нам убираться отсюда. Верно, мужики?

— Да ты че буровишь, машина ж наша и… — начал было Петя, но Сидорыч, хитровато поглядывая на переменившегося в лице воентеха, перебил его.

— Ну. Че тут стоять, зады морозить? — сказал он, ухмыляясь. — Немец, видать, собрался артиллерией нам мстить за вчерашнюю деревню. А танк что? Танк потом новый дадут. Не беда.

— Ну и добро, — я махнул рукой, — пойдем, мужики.

Я даже сделал вид, что собираюсь уйти. Сидорыч, явно раскусив мою хитрость, шагнул следом.

— Стой, парень, — вдруг недовольно пробурчал воентех. Потом он с подозрением уставился на меня. — Какой еще корректировщик?

— Да мы, когда сюда добирались, — совершенно по-простетски пожал я плечами, — видали, как «Рама» над лесом летала. А ты ее не видал?

Воентех задумался.

— Слыхал самолет вдали. А что б видеть — не видал. — Развел он руками.

При этом глаза его как-то испуганно забегали. Он придержал шапку и даже на миг зыркнул в небо. Потом спросил:

— А далеко отсюдава?

— Да не то что бы, — качнул я головой. — Ну ладно. Мы пошли, товарищи ремонтники! Желаем вам удачи с нашей машинкой. Ну и пошевеливайтесь, а то мало ли что? Вдруг налет будет. Или бомбежка.

— Э-э-э… — замялся воентех и сбежал с дороги в сугроб, поближе к нам. — Да че вы, братцы? Я ж пошутил! Сами понимаете, как нам тут служится! Холод собачий, нервы уж ни к черту! Мож мы это… Вместе над танком поколдуем, — он нервно рассмеялся, — две головы всегда лучше одной! А у нас теперь вон сколько голов будет!

Я хитровато глянул на Сидорыча. Тот хмыкнул. Петя и Никита застыли без движения. А лица при этом у них стали такие, будто они только что прям перед собой Сталина увидели.

— Да не, спасибо, — я улыбнулся ему еще более мерзкой улыбочкой, чем та, которая стояла на лице самого воентеха, — мы пойдем, пожалуй. Танк проспали? Проспали. Ну, теперь он ваша забота!

— Да погоди ты, парень, не спеши, — казалось, разулыбаться еще шире просто невозможно, но у воентеха получилось. — Ну зачем вот так сразу? Мы, мож, как-нибудь договоримся, а?

Я глянул на остальных танкистов. Вздохнул.

— Договоримся, говоришь?

— Ну да, — закивал воентех.

— Ну, — я пожал плечами. — Давай договариваться. Все ж товарищей в беде бросать — это не дело. Да, мужики?

После того как воентех узнал про «Раму», он тут же сделался приветливей и добрее. Общаться стал вежливее, и даже разрешил Сидорычу осмотреть танк.

Однако на вопросы Пети о том, чтобы вернуть нам машину, хитросделанный командир летучки отвечать не спешил:

— Да давай погодим, парень, — говорил он постоянно. — Черт его знает, что с этой скотинякой сделалось? Мож, бросить придется!

Сидорыч же, когда подступил к своему танку, тут же просиял. Со словами «Ну ка двинься, ребзя» он забрался на броню и стал шаманить над двигателем вместе со слесарями.

Я же отвел воентеха в сторону.

— Ну так и что? — спросил я. — Ты там договориться предлагал. Ну и как? Будем договариваться?

Тот поджал губы, сверля меня внимательным взглядом.

— Слышь, парень. А ты кем у них на танке служишь? А то на тебя глянешь, и никогда не поймешь, что танкист. Вон, в штатском ходишь.

— Тебя как звать-то, начальник? — улыбнулся я ему хитровато.

— Ну… — Он замялся. — Сергей Василичем. А чего?

— А меня Витей. И я не с ихнего экипажа.

Воентех нахмурился.

— Танк мой сгорел, — солгал я. — Немец в плен взял. Документы отобрал. А вчера, когда наши наступали, — я кивнул назад, — я к ихнему экипажу и пристал.

Воентех, назвавшийся Сергей Василичем, задумчиво наморщил лоб.

— Да ты не боись, дядя, — я хлопнул его по плечу. — Лейтенант я. Командиром танка служил.

— Вон оно как, — покивал воентех со знанием дела. Потом разулыбался. — Молодой, а решительный! Сразу видно — командир. И голос — ух! Только приказы и отдавать!

— Э-э-э, начальник, — хмыкнул я. — Лебезишь?

— Да ты че⁈ — отмахнулся он. — И в мыслях не было!

— Было или не было, — покачал я головой. — А с танком что делать будем?

— Да… — Воентех замялся. — А что с ним делать? Ремонтировать! Вот что!

— Не юли.

— Ну… — Воентех Сергей засопел. — Сам понимаешь, танк я честно нашел. Теперь мой долг честно доставить его в роту.

Он осекся, глядя на то, как я хмурюсь. Но тут же поторопился продолжить:

— Да ты не серчай! Не серчай, командир! Мы, взамен на помощь, мигом вас в расположение доставим! Есть у нас и чем подкрепиться, и, хе-хе, водочка имеется! В общем, не обидим!

— А танк, значит, — холодно спросил я, — не отдашь?

— Танк… Э-э-э… Отдавать не можно, — покачал он головой. — Совсем не можно…

— Так, ясно, — суховато ответил я, глядя на то, как Сидорыч сначала долго рассматривает натянутую гусеницу, а потом поднимается от нее и, обернувшись, ловит мой взгляд своим.

— А ну, обожди, начальник, щас приду, — сказал я.

— А че такое? — спросил воентех.

— Ты обожди-обожди. Водочки приготовь.

— А! Ага!

Я направился к Сидорычу.

— Ну чего там? Только тише.

Сидорыч заозирался. Глянул, как один из слесарей выглядывает из танка.

— Они на стартер грешат, — проговорил он в полголоса. — Или на проводку. Не поймут, в чем дело.

— А ты, значит, понял?

— Ну… — Он задумался. — Это точно ни то, ни другое. Уж я свой танк знаю.

— А что тогда?

Он поджал губы. Засопел.

— Можно кое-что попробовать. Может, из-за того, что мы цепь перетянули, она дала нагрузку на трансмиссию. Ведущее колесо сейчас под большой нагрузкой. Его так назад натянуло, что коленвал застыл намертво.

— И когда танк заглох, — задумался я, — или они его сами заглушили, то стартер уже крутануть двигатель не может.

— Во-во, — покивал Сидорыч.

— Тогда попробуем у воентеха трак выпросить, и проверим, так ли все, как ты думаешь.

— Ну… Ну так а че? — вопросительно кивнул мне мехвод, немного погодя. — Танк-то нам вернут?

— Вернут, — улыбнулся я ему, — только чуть-чуть обождать надо. Я сейчас как раз над этим работаю.

— Ну что, товарищ воентех, — сказал я, когда подошел к топчущемуся у грузовичка начальнику летучки, — плохи твои дела.

— Что? — удивился он и тут же нахмурился. — Как это плохи?

— Ты, видать, думал, что тебя наградят, когда ты целую тридцатьчетверку в роту припрешь. А нет. Такого тебе не видать.

— Чего? — бестолково повторил удивленный воентех.

— Двигатель ты заклинил, вот чего, — сказал я, добавив голосу такой серьезности, что у воентеха чуть брови не зашевелились. — Все, баста. Приехали. У нас танк был на ходу, а как к тебе попал, то все. Хана ему пришла.

— Как… Хана?.. — Воентех побледнел.

— Да откуда я знаю как? — отмахнулся я и скрестил руки на груди. — Тут постараться нужно, чтоб так набедокурить.

— Да… — Он сглотнул. — Да я ж ничего… Ехал как ехал… Потом топливо кончилось, заправили… А он все…

— Ну, — я пожал плечами, — уж и не знаю. Но скажу тебе честно, без прикрас. Выглядит это все как заклинивание двигателя В-2 из-за неправильной эксплуатации в боевых условиях.

Воентех аж рот открыл.

— Ну… — Я изобразил досаду. — Сам понимаешь. Сейчас доедем до наших, и экипажу придется как-то за танк отчитаться. А мы так и напишем в рапорте, что оставили машину на полчасика, прибыл техник летучки, угнал танк и взял да и запорол новейший дизель. Чуешь, чем пахнет?

— К-какие полчасика? — воентех выпучил глаза. — Какие запорол?

— Ну машину-то не мы поломали, — пожал я плечами. — А теперь подумай, что в нынешних тяжелых условиях решит особист. А решит он, что полностью исправный и работающий танк вывели из строя намеренно.

Воентех аж руки себе на грудь положил. Его полноватое широкое лицо каким-то неведомым мне образом умудрилось вытянуться от удивления и страха.

— За порчу дефицитной матчасти, — я похолодел голосом, — сам знаешь, что с тобой сделают прямо у этого ЗИС-5.

Воентех хотел было что-то сказать, но только снова открыл рот и покачал головой.

— Расстреляют как диверсанта, — пожал я плечами.

— Да… Да какой же я диверсант? — развел руками он. — Я… я ж верой и правдой тут, с первого дня! И что? И вот?

— И вот, — кивнул я.

— Ну… Ну хотел премию получить… Ну… Ну хотел выделиться в роте, — лепетал он испуганно. — Ну разве ж это преступление?

— Да нет. А вот почему ты двигатель поломал, за это придется уже оправдываться.

— Да я ж… Да я ж не ломал ничего… Да я ж… — бухтел воентех. — Да оно ж само…

— Да не робей ты, — я похлопал его по плечу. — Да, дело швах. Но по тебе сразу видать — ты парень хват. Выкрутишься как-нибудь. Ну ладно. Мы потопали. Удачи тебе. — Я обернулся и крикнул экипажу: — Э! Мужики! Потопали! Чего время терять⁈ Танк наш все, сдох! Быстрей дойдем, быстрей согреемся.

Экипаж, заранее наученный мной, как действовать, зашевелился.

Петя, сидевший на корточках на моторном отделении и о чем-то болтавший с одним из слесарей, встал и спрыгнул на землю. Сидорыч показался из люка мехвода и принялся вылезать. Никита попрощался с шофером за руку и направился ко мне.

— Да стой, погодь ты, парень, — бросил воентех. — Ну неужели ты так меня оставишь? Мы ж товарищи! Мы ж красноармейцы!

— Ну а я че? — Я пожал плечами. — Парням рапорт давать надо? Надо. Тут уж извиняй. По-другому никак.

— Слушай, — он заискивающе заглянул мне в глаза, — а давай как-нибудь договоримся, а? Так же ваш? Ваш. Так может…

— Э-э-э, не, — я отмахнулся. — Хочешь порченую машину на нас кинуть? Ну уж нет, уволь.

Я сделал вид, что задумался. Потом протянул:

— Хотя…

— Что, «хотя»? — спросил воентех, чуть в рот мне не заглядывая.

— Хотя машинка эта Сидорычу страсть как дорога. Да? Сидорыч? — обернулся я к подошедшему вместе с остальным экипажем мехводу.

— Да как родное дите! — выдал тот.

Я снова изобразил задумчивость.

— Ну лады. Хороший ты мужик, Василич, — хитровато хмыкнул я воентеху. — Жалко мне тебя. Давай вот как поступим.

— Как? — вздохнул воентех так, будто ему, словно утопающему, спасательный круг кинули.

— А вот так. От танка отрекаешься? — холодно спросил я. — Напишешь в журнале летучки, что просто доставил нам запчасти в поле?

— Отрекусь! — тут же выплюнул воентех. — Все напишу!

— И еще, — продолжил я, украдкой подмигнув экипажу, — едешь в роту и высылаешь нам какой-нибудь буксир. А мы уж тут как-нибудь сами управимся. А, и еще пустячок один — пара траков нам нужна. Найдутся?

Он судорожно закивал.

— Найдутся, еще как найдутся! — Воентех вдруг осекся. — А… А на кой они вам черт, если уж двигатель все?

— Чтобы удобней было буксировать, — мрачно ответил Сидорыч.

— А! Ну да! Понял! Будет все, — он выставил руки в примирительном жесте. — Будет, мужики!

— Ну и отлично, — я улыбнулся. — Тогда командуй своим ребятам. Пускай запчасти тащат. И еще кое-что. Сам понимаешь, нам торчать тут долго, так что придется тебя, милый друг, чуток потрясти.

Я наблюдал за тем, как грузовик летучки исчезал за подъемом белой от снега зимней дороги. Он был уже далеко, уже давно превратился в черную точку. А потом и вовсе исчез, будто его и не было.

— Ха-ха! — подошел Петя. — А лихо ты его! «Отрекусь»! «Все напишу!» — передразнил он воентеха, пытаясь подражать его хриплому голосу. — Вот осел старый! Ишь че удумал? Премию он захотел за наш танк!

— А вот нечего, — Сидорыч прикрутил последний болт на колпаке ленивца. — Нечего добрым людям головы морочить.

Потом он подошел к гусенице. Критически осмотрел натяжение.

— Во! — показал он мне большой палец. — Нормально натянуто!

— Движок совсем остыл, — потер затылок Петя. — Придется греть.

— Хорошо хоть Витя у этого вредного хера, — Сидорыч кивнул в сторону дороги, где исчезла машина летучки, — инструменты выудил. Теперь должны завести.

Заглушенный дизель на подмосковном морозе остывает мгновенно. Полтора часа — и тридцать тонн каленой танковой стали превращаются в ледяной склеп.

Солярка в баках густеет, превращаясь в мутный парафиновый кисель, а моторное масло застывает до состояния оконной замазки.

В моей прошлой жизни мы реанимировали технику мощными тепловыми пушками и предпусковыми подогревателями, а здесь, в сорок первом, у нас был только танковый топор, ведра и собственные руки, уже порядком озябшие от холода.

Пока Петя с Никитой ломал лапник в чаще, мы с Сидорычем накрыли моторно-трансмиссионный отсек брезентом, который выцыганили у техников.

Под днищем машины, прямо под лючками картера, Петя развел два небольших приземистых костра.

Дым неохотно пополз из-под брезента, и я настороженно покосился на серое зимнее небо — если на этот сизый шлейф вернется «Рама», о которой мы помнили, то через пять минут нас раскатает немецкая гаубичная батарея.

Но выбора не было. Танк нужно было прожарить.

Вскоре под брезентовым куполом потеплело, запахло смолой и оттаивающим нигролом.

Самым адским этапом стал водопровод. Воды в системе не было — техники слили ее, когда поняли, что застряли на дороге.

Нам пришлось топить снег в ведрах прямо на костре. Когда закипел первый сорокалитровый чан, Сидорыч полез под танк и открыл нижние сливные краны рубашки охлаждения.

— Давай, Петя, лей! Только плавно, не угробь рубашку! — крикнул я, помогая заряжающему поднять тяжелое, испускающее пар ведро на надгусеничную полку.

Крутой кипяток хлынул в заливную горловину. Внутри замерзшего мотора раздался страшный, утробный треск и шипение. Из открытых люков повалил такой густой белый пар, что мы на пару минут ослепли.

Вода со скрежетом пробивала себе путь сквозь замерзшие трубки, согревая алюминиевый скелет двенадцатицилиндрового В-2, и грязным, остывающим потоком хлестала снизу, под днищем машины.

— Пошла теплая! — донесся снизу приглушенный хрип мехвода. — Закрывай краны! Заполняй систему!

Мы залили мотор доверху, и потом я вместе с Сидорычем полезли внутрь боевого отделения.

В тесной, пахнущей соляркой утробе танка было темно и сыро, как в колодце.

Из ЗИПа мехвод выудил длинную загнутую кочергу — рукоятку ручного проворота вала — и вставил ее в лючок перегородки, зацепляя напрямую за трансмиссию.

— Давай на раз-два… — сказал я, когда мы вместе схватились за рукоять.

Мы уперлись сапогами в снарядные ящики и навалились всем телом. Напряглись, да так, что Сидорыч аж крякнул.

Однако мы все-таки сделали один оборот. Потом второй.

Ручка пошла чуть легче. Было слышно, как в темноте моторного отсека тяжело, с чавканьем расходится по цилиндрам растопленное жидкое масло, а огромные поршни с сухим шорохом скользят по гильзам.

— Живой… — выдохнул Сидорыч, бросая ручку. — Живой, сукин сын! Правильная была моя догадка!

— Молодец, Сидорыч, — хлопнул я его по плечу. — Давай заводить.

Мехвод полез на свое сиденье. Когда устроился там, выжал педаль главного фрикциона до упора, разгружая коробку передач, и положил ладонь на массивный латунный вентиль воздушных баллонов у своих ног. Давление — сто пятьдесят атмосфер.

Наша последняя и единственная попытка. Аккумуляторы-то давно сдохли.

Сидорыч обернулся, посмотрел на меня снизу вверх. Я молча кивнул.

— Пошла родимая! — мехвод с силой крутанул вентиль.

В ту же секунду сжатый воздух с яростным свистом и шипением ворвался прямо в цилиндры, толкая поршни.

Вал крутанулся с бешеным ревом. Дизель сначала тяжело, утробно закашлялся, выплевывая из выхлопных труб хлопья черной сажи и искры, а затем взорвался чистым, победным грохотом.

Танк мелко задрожал всеми своими тридцатью тоннами и ожил. Мы завелись. И снова были в строю.

— Ах-ха-ха-ха-ха! — Сидорыч рассмеялся, как ребенок, а потом заорал мне, стараясь пересилить рык двигателя: — Живая! Живая моя тридцатьчетверочка!

— Поехали домой! — крикнул я с улыбкой.

— Поехали! — заорал мехвод.

А потом, снаружи в открытом люке механика-водителя появился Петя.

Я нахмурился, когда увидел его лицо. Он был явно чем-то обеспокоен, орал, размахивал руками и указывал на небо.

— Чего⁈ Чего орешь⁈ — закричал ему мехвод.

Однако я уже стал догадываться, в чем было дело.

— Рама! — крикнул он, когда залез в люк мехвода чуть не по пояс. — Рама в небе! Летит!