Глава 11

Эта женщина меня доканает. В могилу сведет.

Я выжимал педаль газа, лавируя в вечернем потоке, и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение, смешанное с привычной уже тревогой. Мой идеально выверенный план трещал по швам. Снова.

— Ты уверена? — спросил я, не отрывая взгляда от дороги.

— Да, — голос Киры звучал виновато и тихо. Она сидела рядом, все так же кутаясь в мой пиджак, и судорожно перебирала содержимое крохотного клатча, который ей всучили в салоне. — Там только помада и телефон. Я… я перекладывала вещи из худи, когда меня торопили, и, видимо, косметичка осталась на столике у зеркала.

С силой сжал руль, чувствуя, как кожаная оплетка скрипит под пальцами.

Я рассказывал о бабушке?

Так вот, Кира была абсолютно такой же. Только у нее не было старческой деменции. У нее была катастрофическая, детская безалаберность, помноженная на упрямство.

— У меня сахар пять и пять был полчаса назад, — пробормотала она, заметив, как напряглись мои плечи. — Может, обойдется? Там же ужин, я просто не буду есть углеводы…

— А если стресс? — резко перебил я. — Если Регина что-то ляпнет, и у тебя скакнет адреналин? Или алкоголь? Ты понимаешь, что мы едем не в кино, а в серпентарий?

Она замолчала. Я бросил быстрый взгляд в ее сторону. Она побледнела. Не так сильно, как в ту ночь, но ее руки, сжимающие проклятый бесполезный клатч, мелко дрожали. То ли от страха, что я буду орать, то ли гипогликемия уже начинала передавать свои «приветы».

— Мне… мне уже немного не по себе, — призналась она шепотом, отворачиваясь к окну. — Руки трясутся.

Я выругался сквозь зубы. Громко, грязно, так, как не положено генеральному директору.

Визг тормозов заставил водителя соседней машины испуганно шарахнуться в сторону. Я резко выкрутил руль, разворачиваясь через две сплошные. Плевать на штрафы. Плевать на правила.

— Мы возвращаемся, — отрезал я.

— Мы опоздаем, — пискнула Кира. — Дамир, начало в семь. Уже без пятнадцати. Пока доедем обратно, пока заберем, пока вернемся… Это час, не меньше! Твой отец нас расстреляет.

— Пусть расстреливает, — рыкнул я, вдавливая газ в пол. — Это лучше, чем ты рухнешь в кому лицом в салат на глазах у всей бизнес-элиты Москвы. Тогда нас точно запомнят, но не так, как я планировал.

Обратная дорога казалась вечностью.

В салоне уже было темно и закрыто, но я так долбил в стеклянную дверь, что охранник, наверное, решил, что начался штурм. Когда заспанный администратор вынес нам забытую косметичку, я был готов убивать.

Кира сделала замер прямо в машине.

— Четыре и два, — выдохнула она, быстро доставая шприц-ручку и ампулу с глюкозой на всякий случай. — Падает. Ты был прав.

Она жадно съела конфету, которую выудила из недр своей косметички. Я смотрел на это и думал, что моя жизнь превратилась в какой-то безумный квест по поддержанию жизнедеятельности этой невыносимой блондинки.

— Прости, — сказала она, когда мы снова мчались в сторону центра. Она уже не дрожала, в голубые глаза вернулся блеск. — Я просто… переволновалась из-за платья, из-за тебя, из-за всего этого цирка.

— Замолчи, Ветрова, — устало бросил я. — Прошу, просто замолчи.

Мы опоздали ровно на час.

Шестьдесят минут.

В мире большого бизнеса опоздание на пятнадцать минут — это неуважение. Опоздание на полчаса — оскорбление. Опоздание на час — это декларация войны или… демонстрация абсолютной власти.

Подъезжая к парадному входу отеля «Ритц», я видел, что красная дорожка уже пуста. Все гости внутри. Фотографы, скучающие у входа, уже собирали аппаратуру, но, увидев мой «Гелендваген», встрепенулись, как стая стервятников.

— Мы опоздали, — констатировала Кира, глядя на пустую лестницу. — Это провал?

Я заглушил мотор и повернулся к ней.

Сейчас или никогда.

— Нет, — я медленно улыбнулся, чувствуя, как внутри просыпается холодный азарт. — Это не провал. Это выход хедлайнеров. Короли не приходят вовремя, Кира. Короли приходят тогда, когда считают нужным.

Я вышел из машины, обошел ее и открыл пассажирскую дверь.

Вспышки камер тут же ослепили нас.

— Сними пиджак, — скомандовал я, протягивая ей руку.

Кира на секунду замешкалась. В ее глазах мелькнул страх — тот самый, девочки из провинции, которая боится осуждения.

— Кира, — я наклонился к ней, глядя прямо в глаза. — Ты — женщина на пять миллионов. Ты — моя женщина. Покажи им это.

Она глубоко вздохнула. Ее подбородок вздернулся вверх. Одним плавным движением она скинула мой пиджак на сиденье.

Жидкое серебро платья блеснуло под светом софитов.

Когда она взяла меня за руку и вышла из машины, у фотографов случилась истерика. Щелчки затворов слились в один сплошной треск.

Она была великолепна. Разрез на бедре открывал длинную, стройную ногу при каждом шаге. Спина была обнажена вызывающе, дерзко, но ее идеально ровная осанка превращала эту наготу в искусство.

Я положил ладонь ей на талию — на голую, горячую кожу спины. Почувствовал, как она вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, прижалась ко мне чуть плотнее.

— Идем, — шепнул я ей на ухо. — И помни: ты смотришь на них как на грязь.

Мы вошли в огромный бальный зал в тот момент, когда отец произносил тост.

— … и я горжусь тем, что моя семья всегда чтит традиции, всегда пунктуальна и всегда едина…

Двери распахнулись.

Триста голов повернулись в нашу сторону.

Повисла тишина. Такая звонкая, что было слышно, как звякнула вилка, выпавшая из чьих-то ослабевших пальцев.

Отец замолк на полуслове, его лицо начало наливаться багровым цветом. Карим, стоявший рядом с ним с бокалом шампанского, застыл с открытым ртом.

А Регина…

Я нашел ее взглядом. Она стояла в своем безупречном, но скучном золотом платье, похожая на дорогую статуэтку. И она смотрела на Киру.

На это платье цвета стали. На эту открытую спину. На мою руку, лежащую на ее талии.

В глазах Регины я увидел не просто зависть. Я увидел шок. И страх.

Кира сжала мою руку чуть сильнее, но ее лицо оставалось бесстрастным, ледяным и прекрасным. Она медленно обвела зал взглядом, задержалась на моем отце и едва заметно, царственно кивнула ему, словно разрешая продолжать.

— Добрый вечер, — громко, на весь зал произнес я, разбивая тишину. — Прошу прощения за задержку. Моя невеста… требовала особого внимания.

По залу прошел шепоток. Двусмысленность фразы была намеренной. Я почувствовал, как щеки Киры едва заметно порозовели, но она выдержала марку, подарив мне взгляд, полный обожания (или желания убить, что в данном случае выглядело одинаково страстно).

* * *

Мы прошли через зал, как ледокол сквозь арктические льды. Я чувствовал, как сотни глаз буравят наши спины. Мужчины смотрели с жадным, нескрываемым интересом, женщины — с тем особым видом сканирующей ненависти, на который способны только светские львицы, увидевшие конкурентку моложе и ярче себя.

Отец все-таки закончил тост — скомканно, сухо — и сел. Мы подошли к главному столу.

— Ты опоздал, — процедил он, не глядя на меня, когда я отодвинул стул для Киры. — Это неуважение к совету директоров.

— Пробки, отец, — небрежно бросил я, занимая место рядом с ней. — Москва стоит.

— Странно, — подал голос Карим, сидевший напротив. Он пожирал Киру глазами, забыв о том, что рядом сидит его жена. — А мы доехали с ветерком. Видимо, у кого-то были дела поважнее юбилея.

— У кого-то просто другие приоритеты, брат, — я улыбнулся ему той самой улыбкой, за которую в детстве нас ставили в угол. — Но тебе не понять. Ты же любишь приходить заранее, чтобы успеть всем угодить.

Кира села. Она сделала это идеально — плавно, аккуратно придерживая разрез на бедре, чтобы не показать лишнего, но достаточно, чтобы мужская половина стола синхронно перестала жевать.

Официанты тут же подсуетились, наполняя бокалы.

Я положил руку на спинку стула Киры. Мои пальцы коснулись ее голой кожи между лопаток. Она была горячей. И, черт возьми, слишком открытой.

Только сейчас, сидя за столом и наблюдая за реакцией окружающих, я начал понимать масштабы своей ошибки. Я хотел спровоцировать семью. Я хотел, чтобы Регина лопнула от злости.

Но я не учел одного.

Я не учел, как на Киру будут смотреть другие.

Справа от нас сидел Аркадий Борисович — грузный нефтяник с сальными глазками и тремя разводами за плечами. Он пялился на Киру так откровенно, словно она была десертом, который подали раньше времени. Его взгляд скользил по ее шее, спускался к ключицам, а когда она потянулась за салфеткой, чуть наклонившись вперед, он едва слюной не захлебнулся.

Меня накрыло глухой, темной волной раздражения

Какого черта он пялится?

Я подвинул свой стул ближе к Кире, практически вплотную, загораживая ее от нефтяника своим плечом.

— Ешь, — шепнул я ей, кивнув на закуски. — Тебе нужны углеводы.

Кира метнула на меня быстрый взгляд. В ее глазах плясали смешинки, но она послушно взяла вилку.

— Какая интересная спутница, Дамир, — пропела Регина. Ее голос был сладким, как патока, в которой увязла муха. Она сидела прямая, как струна, в своем золотом платье, и сжимала ножку бокала так, что пальцы побелели. — Ты нас не представишь?

— Кира, — коротко сказал я. — Моя невеста.

— Невеста? — мама всплеснула руками. Она выглядела растерянной, но в ее глазах, устремленных на Киру, было любопытство. — Деточка, какая ты… необычная. И платье такое… современное.

— Спасибо, Альфия Закировна, — Кира улыбнулась ей. И это была не та хищная ухмылка из клуба, и не та наглая гримаса, адресованная Регине. Это была мягкая, теплая улыбка. — Дамир много рассказывал о вашем вкусе. Я боялась не соответствовать.

Мама растаяла мгновенно.

— Ох, ну что ты! Ты очень красивая. Правда, худенькая такая… Дамир, ты ее совсем не кормишь?

— Я стараюсь, мам. Но у нее такой… активный обмен веществ.

По столу прошел смешок. Карим усмехнулся, Регина поджала губы.

— А чем вы занимаетесь, Кира? — спросил отец. Он смотрел на нее тяжело, оценивающе, как на дефектную деталь в механизме. — Дамир сказал, вы из простой семьи.

Наступил момент истины. Я напрягся, готовый вмешаться, если она начнет плавать в легенде.

Кира отложила приборы. Она выпрямила спину — идеально ровную, с этой чертовой ложбинкой позвоночника, которая сводила с ума половину зала, — и посмотрела отцу прямо в глаза.

— Я искусствовед, Рустам Ильич. Занимаюсь современным искусством. Инсталляции, перформансы, новая волна. Ищу таланты там, где другие видят только мусор.

— Искусствовед? — переспросила Регина с ядом. — Как мило. Это сейчас так называется безработица? «Ищу себя»?

— Это называется инвестиции в будущее, Регина, — парировала Кира спокойно. — Мир меняется. Нефть и бетон — это прекрасно, это фундамент. Но людям нужны эмоции. Они готовы платить миллионы за то, что заставляет их чувствовать. Я помогаю им найти этот источник.

Она говорила уверенно, красиво, чуть лениво растягивая слова. Я смотрел на нее и не верил, что еще утром эта девочка сидела в моих трениках и пила кофе, поджав ноги.

— Эмоции, говорите… — протянул Аркадий Борисович, наклоняясь через стол. Его взгляд упал на вырез ее ноги — Я бы тоже проинвестировал в такие эмоции. Девушка, а у вас случайно нет… персональных консультаций.

Внутри меня что-то щелкнуло. Предохранитель перегорел.

Я резко положил руку на спину Киры. Моя ладонь полностью накрыла обнаженный участок кожи, который так привлекал внимание этого старого козла.

— Аркадий Борисович, — произнес тихо, но так, что за нашим краем стола повисла тишина. — Моя невеста консультирует только меня. Эксклюзивный контракт. Без права передачи третьим лицам. И штрафы за нарушение условий там такие, что даже вашему холдингу не потянуть.

Нефтяник поперхнулся коньяком, встретившись с моим взглядом. Он увидел там то, что заставило его быстро отвести глаза и уткнуться в тарелку.

— Понял, понял, Дамир Рустамович. Шучу я.

— Неудачно.

Я не убрал руку. Наоборот, начал медленно поглаживать большим пальцем позвонок Киры. Это был жест собственника. Метка. «Мое. Не трогать».

Кира повернула ко мне голову. Ее глаза расширились. Она не ожидала такой реакции. В ее сценарии я должен был быть холодным партнером, а не ревнивым самцом.

— Ты чего? — одними губами спросила она.

— Ешь, — так же тихо ответил я, наклоняясь к ее уху. — И сиди прямо. Ты слишком… сияешь. Меня это начинает раздражать.

— Наслаждайся эффектом, Тагиров. Ты хотел, чтобы они смотрели? Они смотрят.

— Я хотел, чтобы они завидовали, а не раздевали тебя глазами, — рыкнул я. — Еще один взгляд от этого жирного ублюдка, и я надену на тебя скатерть.

Она тихо фыркнула, пряча улыбку в бокале с водой.

— А, по-моему, вы переигрываете, — громко сказала Регина, не выдержав нашего перешептывания. — Эти публичные нежности… Выглядит дешево. Как в мыльной опере.

— Зависть — плохое чувство, Регина, — я наконец посмотрел на нее. — Оно старит. Тебе не говорили?

— Чему завидовать? — она нервно рассмеялась, поправляя бриллиантовое колье, которое стоило целое состояние, но смотрелось на ней как ошейник. — Тому, что ты нашел себе… богемную девочку без роду и племени? Дамир, мы же знаем твои вкусы. Ты любишь стабильность, статус. А это… — она махнула рукой на Киру, — это игрушка на пару месяцев. Пока не надоест.

За столом снова стало тихо. Отец внимательно слушал, не вмешиваясь. Карим ухмылялся.

Кира медленно поставила бокал на стол. Стекло звякнуло.

Она посмотрела на Регину с выражением легкой скуки.

— Стабильность и статус — это прекрасно, Регина. Но иногда мужчине хочется не просто статусную вазу в гостиной, с которой нужно сдувать пылинки. Иногда ему хочется огня. Жизни. Драйва. Того, чего нельзя купить за деньги вашего папы.

Она сделала паузу, и ее взгляд скользнул по Кариму, а потом вернулся к Регине.

— Дамир выбрал меня не потому, что я удобная. А потому, что со мной он чувствует себя живым. А с тобой… — она наклонила голову набок, и ее серьги хищно блеснули, — с тобой он чувствовал себя просто функцией. Смотри не на нас, а на своего мужа. Думаю так будет правильно.

Лицо Регины пошло пятнами. Карим перестал ухмыляться. Отец крякнул, скрывая не то возмущение, не то… одобрение?

— Браво, — вдруг сказал Ильдар, который сидел в конце стола и до этого молчал. — Тост! За то, чтобы чувствовать себя живыми!

Ситуация разрядилась, но напряжение осталось.

Я чувствовал, как рука Киры под столом нашла мое колено и сжала его. Это была не ласка. Это была просьба о поддержке. Я чувствовал, как она напряжена, несмотря на весь свой бравадный вид.

— Ты молодец, — шепнул я ей, когда звон бокалов заглушил разговоры.

— У меня сахар падает, — прошипела она в ответ, улыбаясь гостям лучезарной улыбкой. — Если сейчас не принесут горячее, я съем твою руку. Или руку того жирного мужика.

— Терпи, хищница. Горячее уже несут.

В этот момент я поймал взгляд Регины. Она смотрела на нас. На то, как я наклоняюсь к Кире, как моя рука все еще лежит на ее спине, как мы перешептываемся.

В ее глазах была боль. Настоящая, жгучая, женская обида. Она поверила. Она поверила в каждое слово Киры про «огонь» и «драйв». Потому что знала: с Каримом у нее этого нет. С Каримом у нее есть только контракты, демпинг и скучные вечера.

Мой план работал.

Но почему-то вместо триумфа я чувствовал только желание увезти Киру отсюда. Завернуть ее в свой пиджак, спрятать от липких взглядов, от яда Регины, от этой фальшивой ярмарки тщеславия. Увезти домой, заставить надеть то нелепое худи, накормить нормальной едой и просто…

Стоп.

Я одернул себя.

Это сделка, Дамир. Просто сделка. Пять миллионов. Год. Не увлекайся.

Но когда Кира, получив, наконец, тарелку с уткой, посмотрела на нее с таким неподдельным, искренним счастьем, какого не было ни у кого за этим столом, я понял, что у меня проблемы.

Большие проблемы.