Глава 30. Предательство

— А пуля все еще там?

Тонкие пальчики аккуратно касаются белой повязки поверх бронзовой кожи. Зеленые детские глаза блестят и с изумлением смотрят на мужчину в больничной койке. Вот он — детский интерес во всей своей красе. Для них все обычное превращается в сказку и чудеса. И вот мужчина, в которого стреляли для ребенка не пострадавший или больной, а супер-герой, который жертвенно принял на себя пулю врага.

— Нет, врачи ее вытащили.

— А почему они ее вытащили?

— Потому что с пулей в груди Тимуру было бы очень тяжело, — я подхожу ближе к Матвею и кладу ладони на его маленькие плечи.

— А почему в тебя стреляли?

Детское «а почему», «а зачем», «а как» может раздражать любого взрослого, но, видимо, только не Тимура. От того, как он с особым интересом разглядывает лицо моего младшего брата и с радостью отвечает на все его вопросы, я могу сделать вывод, что Матвей совсем не обременяет его.

— Потому что есть люди, которым я не нравлюсь, — я смотрю на Тимура и вижу по его лицу, как тяжело ему подбирать правильные слова для неокрепшего детского ума. Не скажешь ведь шестилетнему ребенку, что в Тимура стреляли и пытались убить за то, что у него хороший бизнес.

— В садике со мной не хочет дружить Андрей. Я ему не нравлюсь, и он обзывает меня. Значит, он тоже будет в меня стрелять?

В этот самый момент, маленький ребенок застал взрослого мужчину. Тимур первое время смотрит на Матвея, пытаясь быстро придумать, что сказать любознательному ребенку, но когда должного ответа не приходит в голову, Тимур поднимает глаза на меня и весь его взгляд кричит: «помоги мне»

— Нет, милый. Никто не будет в тебя стрелять. Такое случается редко, просто у Тимура много недругов.

— А ты обещал со мной поиграть в футбол, когда я выздоровею, а теперь сам лежишь в больнице, — Матвей облокачивается на больничную койку и опять смотрит на Тимура, широко раскрыв глаза.

— Помню. Обещал.

— А мужчины сдерживают свои обещания. Ты сам так сказал, — Матвей вскакивает, садится на стул и начинает болтать ногами вперед и назад.

— Раз сказал — значит, мы обязательно сыграем с тобой в футбол.

Когда детский интерес был полностью удовлетворен, в маленькой голове ребенка больше не возникало любознательных вопросов, Матвей попросился в игровую комнату в детском отделении. Еще одно преимущество частных клиник: здесь есть абсолютно все.

Когда я отвела Матвея в детскую комнату, по пути решила зайти в кафетерий и купить кофе с булочками. Тимур здесь уже полторы недели и за это время я успела перепробовать весь ассортимент здешнего кафе. В этот раз свое предпочтение я решила отдать ароматным круассанам с шоколадной начинкой.

За эти дни, что я провела рядом с кроватью Тимура, многое изменилось. Я поняла, что мы по-прежнему дорожим друг другом, и это безумно пугает, это непривычно, необъяснимо, но этого не изменить — это же не в магазин сходить. Надо думать, как принять новое и сохранить то, что было.

Я, переполненная счастливыми эмоциями и предвкушающая приятную беседу с Тимуром, подхожу к уже давно знакомой палате. Но входить не тороплюсь, потому что тихий женский голос в его палате побуждает меня остановиться и тайно подслушать разговор.

— Почему? Почему ты мне ничего не сказал?

— Потому что это неважно.

— Как не важно? Ты чуть не погиб, а я узнаю об этом спустя неделю! — женский голос начинает дрожать, предвещая нарастающую истерику.

— Инесса, только не плачь. Знаешь же ведь, не терплю женские истерики.

Инесса? Так вот кому принадлежит этот мелодичный голос. Я затаиваю дыхание, боясь сделать лишний вдох и пропустить мимо ушей даже короткое слово. Помимо моей воли в груди закрадывается неприятно чувство, которое так и заставляет меня ворваться в палату и с важным видом сказать этой девушке, что мы теперь вместе и чтобы она забыла дорогу сюда. Но последние капли моего самообладания не позволяют мне такую вольность.

— Ты ведь другую нашел, поэтому расстался со мной? Чья это сумка, а? — только сейчас я вспоминаю, что оставила свою сумочку в углу на подоконнике. Двоякое чувство переполняет меня: хочется, чтобы Инесса увидела меня и, наконец, все поняла, но с другой стороны я немного побаиваюсь ее реакции. Что стало причиной этого страха — не известно.

— Да, у меня другая женщина. Но разошлись мы не из-за нее, я просто тебя не люблю.

Резко, жестко и немного грубо. Не сложно представить, что сейчас творится на душе у этой девушки. Будь я на ее месте, я бы сгорела от ревности и отчаяния. Но не стала бы устраивать истерики, выпрашивать любовь, валяться в ногах своего мучителя. Я бы просто ушла. Навсегда и безвозвратно. Таков нрав людей, которые так много в жизни теряли и которые до дрожи боятся лишиться вновь чего-то важного.

— А ее ты любишь? — произнесено тихо, с нотками боли и досады в голосе.

Сердце пропускает несколько ударов, я заставляю себя не дышать, чтобы услышать слова Тимура. В коридоре раздается звонкий шум бьющегося металла. Резкий поворот головы — мимо меня проезжает полноватая санитарка с тележкой, наполненной хирургическими инструментами, которые то и дело бьются об свой металлический контейнер. Именно сейчас я проклинаю и эту тележку, и эти инструменты и даже эту невиноватую женщину, которая просто выполняла свои обязанности.

За дверью раздается громкой женский всхлип, быстрое цоканье каблуков, я быстро ухожу и почему-то прячусь за углом коридора. Инесса пулей вылетает из палаты, одной рукой сжимает свою сумочку Dior, а другой вытирает мокрую щеку рукавом.

Я вхожу в палату спустя минуты три, как Инесса ее покинула. Пытаюсь держать каменное лицо и делать вид, что я не стала свидетелем только что произошедшей драмы. Но, видимо, Тимур знает меня настолько хорошо, что замечает малейшие изменения в моем поведении.

— Ты все слышала, — констатирует он.

— Да. И у меня отчего-то болит за нее душа.

— Инесса очень ранимая и до сих пор не может свыкнуться с мыслью, что мы больше не вместе. А ты слишком восприимчива к чужим терзаниям.

Вот он Тимур. Знает меня вдоль и поперек. Каждую мою ямочку, каждый оттенок моего характера. Невероятно чуткий и внимательный. Иногда мне кажется, что тот человек, в кабинет к которому я чуть не ввалилась в первый день в клубе, и этот мужчина напротив меня — две совершенно разные личности.

— Знаю. Но никто не заслуживает разбитого сердца.

Он молчит. Просто исследует мое лицо и вновь что-то отмечает в своей голове на счет меня. Не люблю, когда он молчаливый. Разговорчивым он бывает очень редко, поэтому я люблю его слушать.

— Во сколько приедет Даян?

— Ближе к вечеру, — Тимур встает с кровати и подходит ко мне так близко, что носки его тапочек задевают мои. Мне приходиться высоко задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. В черноте его радужки пробивается блеск, который я стала замечать все чаще за дни проведенные вместе. Его шершавые пальцы с легкостью поддевают мой подбородок, и он касается меня губами. Этот поцелуй пропитан легкостью и нежностью, трепетом и желанием.

— Помнишь, ты говорила, что никогда не будешь моей?

— Помню.

— И что из этого вышло? — Тимур жаждет ответа. Хочет воочию увидеть, как я произношу эти заветные слова.

— То, что я не отходила от твоей кровати за это время можно считать признанием в любви.

Вчера перед сном я размечталась: вот бы такое счастье надолго. Я хорошо понимаю, что есть еще и реальность со своими правилами. Но кто нам запрещает продлевать это счастье внутри? Там ведь мы хозяева — никаких часов, будильников, начальников. Продлевать это внутренне счастье до тех пор, пока оно снова не сольется с реальностью.

— А ты быстро пришел в норму, здоровяк! — я аккуратно кладу ладонь на ткань его футболки, под которой находится перебинтованная рана. — Всего неделя и ты выписываешься.

— Дел много, — Тимур отстраняется, и я прикусываю губу от досады. — Не могу позволить себе надолго здесь задерживаться.

— Я бы могла остаться с тобой до вечера, но есть некоторые препятствия. Я не выношу Даяна — раз, бабушке нужно на обследование — два.

— С Анной Александровной что-то серьезное?

— Опять сердце колит. Сегодня запись к кардиологу, посмотрим, что скажет.

— Набери меня, как освободишься, — Тимур подходит к своей прикроватной тумбе и откупоривает бутылку с водой.

Я молча киваю, забираю свою сумочку с подоконника и, чмокнув напоследок Тимура, подхожу к двери. В палату входит молодая медсестра в коротком халате и на высоких каблуках. Одаривает меня сдержанной улыбкой, а после, проходя к больничной койке, откидывает торчащие из-под чепчика волосы назад. От нее исходит флюиды флирта и соблазнения, я на секунду задерживаюсь в дверной проеме, хмурюсь и смотрю на длину юбки девушки. Но когда замечаю, что Тимур смотрит только на меня, заставляю огонь ревности внутри потухнуть и спокойно покинуть эту палату.

* * *

— Может, переедешь ко мне?

От внезапности вопроса я дергаюсь и недоумевающе смотрю на Тимура. Он продолжает сосредоточенно следить за дорогой, выруливая с подземной парковки французского ресторана.

— Ты… Ты хочешь жить вместе?

— Ты проводишь у меня дома четыре дня в неделю, не вижу причин для отказа, — Тимур бросает на меня спокойный и быстрый взгляд, а после вновь возвращает его на дорогу.

— Я с радостью, но Матвей без меня плохо спит, ты же знаешь. Тем более у бабушки со здоровьем совсем плохо.

— Думаю, Матвей будет рад играть в приставку не пару раз в неделю в моей квартире, а каждый день.

— Ты готов к тому, чтобы Матвей тоже жил с нами?

Кажется, удивленные вибрации в моем голосе начинают надоедать Тимуру, и он сводит густые брови к переносице. Я продолжаю удивленно смотреть на него и быстро моргать. То, что Тимур хочет жить со мной и готов принять Матвея о чём-то говорит, верно?

— А как же бабушка?

— Будем навещать ее. Не думаю, что она будет противиться твоему счастью.

Он прав. Он, как всегда, бьет в самую цель. Бабушка будет только рада, если у нас с Тимуром все хорошо сложится. Как говорит бабушка: я слишком много натерпелась, я слишком долго была одна. Радость в моей груди начинает горячо жечь, и я закусываю изнутри щеку, что бы не завизжать от свалившегося на голову счастья. Идиллию момента нарушает вибрирующий телефон Тимура.

— Да, — глухое и грубое.

Собеседник в телефоне начинает что-то продолжительно и взбудораженно говорить, и с каждой секундой тело Тимура напрягается все сильнее, он крепче сжимает руль пальцами, а на лице от плотно стиснутых челюстей начинают бегать желваки.

— Понял. Еду.

— Что случилось?

— Отвезу тебя домой, — Тимур резко выкручивает руль в сторону, выезжая на встречную полосу и разворачивая автомобиль.

— Что произошло?

— Нашли тех уродов, что организовали нападение на меня.

— Я еду с тобой.

— Нет.

Я вжимаюсь в кожаное кресло от жестокости и грубости в его голосе. Сейчас Тимур еле себя сдерживает, чтобы не сорваться на меня. Видимо, Даян рассказал ему что-то действительно ужасающее.

— Я хочу быть рядом. Не прогоняй меня хотя бы сейчас.

Тимур поворачивает голову и долго смотрит на меня. Мне не совсем понятен этот взгляд, в нем было что-то странное, что говорило, мол, я пытался тебя остановить.

— Обещай ждать в машине.

— Обещаю.

Через двадцать минут мы приезжаем в самый неблагополучный район нашего города. Вокруг — сплошной лес и только изредка встречаются шиномонтажные сервисы или места приема металлолома. Подъезжаем к низкому бетонному зданию, дверь которого освещает одиночный тусклый уличный фонарь. Помимо нашей машины здесь стоит еще темная иномарка Даяна и незнакомый мне автомобиль. Тимур окидывает меня взглядом и выходит из машины. По мере того как его высокий силуэт отдаляется от автомобиля, сердечные удары в моей груди начинают ускоряться.

Проходит десять минут, двадцать, тридцать. Тимур так и не вернулся. Волнение и тревожность сковывают мое тело, заставляя ноги нервозно трястись, а ладони рук предательски потеть. И тут я решаюсь сделать то, что, очевидно, сильно разозлит Тимура. Я раскрываю дверь и холодный ветер ранней осени начинает терзать оголенную кожу плеч. Я обнимаю себя за плечи и подхожу к зданию. Тяну на себя тяжелую железную дверь и попадаю в теплое помещение. Вокруг полно автомобильных колес, различных инструментов и, о боже, редкие капли крови. Я, аккуратно переступая с ноги на ногу, подхожу к той двери, из которой доносятся приглушенные мужские голоса.

От увиденного мой живот сводит болезненным спазмом, а на шее будто затянули тугую удавку. Я широко раскрываю испуганные глаза, хватаюсь за бетонную стену, чтобы не потерять равновесие и произношу непослушными губами:

— Рома?