Глава 34. Бумеранг

Акт четвертый. Заключительный.

Агния

Длинное черное платье, рыжие волосы, заплетенные в тугую косу, и туфли на красивой шпильке – то, что сейчас отражается в зеркале. На губы ложится алая помада. Я на мгновение закрываю глаза, чтобы поймать равновесие.

Нервное напряжение звенит в спальне. Дёма беспокоится за меня и даже просил остаться дома. А как я останусь? Надо довести все до конца. Я должна увидеть финал этой истории своими глазами, чтобы наконец начать спать спокойно.

Демид тоже в черном. На его широких надежных плечах идеально сидит черная рубашка. Поправляю ему воротник, скользнув пальцами по напряженной шее.

Дочка с няней ушли гулять в парк, чтобы не видеть мое состояние.

– Ты восхитительна, – улыбается Соколов. – Пойдем, – подает мне руку, – красиво все закончим.

Водитель открывает для нас дверь машины, припаркованной у подъезда. Демид галантно помогает мне сесть. Садится следом, ободряюще сжимает мою руку.

В небе сгущаются тучи, и кажется, что даже погода сегодня на нашей стороне. Она как естественная декорация для спектакля.

Гремит гром и первые крупные капли дождя падают на стекло автомобиля. Задумчиво повторяю пальцем их движение по стеклу.

Мы доезжаем до старого городского кладбища. Возле входа уже припаркованы знакомые автомобили. У одного из них под черным зонтом, который держит охранник, стоит и курит Сатьянов, лениво привалившись спиной к двери. Увидев нас, машет рукой в знак приветствия.

Водитель Соколова выбегает из машины, раскрывает для нас зонт. Демид забирает его, и мы прячемся под темным куполом, прижавшись друг к другу.

– Великолепная Агния, – с искренним мужским восхищением делает комплимент Александр Петрович. Прикасается губами к тыльной стороне моей ладони. – У вас дрожат пальцы, – не спешит отпускать мою руку. – Не бойтесь. Представление обещает быть интересным, а после я бы хотел пригласить вас с Демидом на обед. У меня есть отличное коллекционное вино, которое вам идеально подойдет.

– Спасибо, – улыбаюсь старому бандиту. – Давайте обсудим это позже.

– Конечно, – кивает он.

Достает телефон из кармана брюк, говорит по нему с минуту. Указывает нам на подъезжающий микроавтобус. Его дверь отъезжает в сторону. Из темного салона люди Сатьянова выталкивают под дождь две фигуры с мешками на головах. У меня внутри все леденеет и одновременно горит. Я слышу, или мне кажется, что слышу, ведь они еще далеко, как у Вики стучат зубы. Коленки грязные, ее тянут вперед, она всхлипывает и спотыкается. Я впиваюсь ногтями в ладонь Демида.

Даниил дергается, за что тут же получает грубый удар в спину. По инерции проходит несколько быстрых шагов вперед, тоже едва не упав. Его удерживают, ведут мимо нас.

Лишних свидетелей у этого представления нет. Демид лично позаботился об этом.

Сатьянов махнул нам головой, приглашая следовать за процессией. Дождь расходится. Теплые летние капли барабанят по зонту. Соколов придерживает меня за талию. На его руке остались красные следы от моих ногтей.

– Прости, – шепчу в ухо.

– Все хорошо. Красиво идут, правда? – смеется он.

Да уж. Красиво и жутко. Я не думала, что Вика тоже будет здесь, это было решение Демида и я ему не перечу. Просила решить, он решил. Я бы не смогла. У меня и сейчас, глядя на нее, болит сердце.

Какая же она дура… Где мы с мамой упустили ее, я так и не поняла.

Мы идем по кладбищу туда, где мой муж похоронил меня заживо. Разбитый памятник не убрали специально. Выкопана глубокая яма, на дне ее уже собралась вода и стоит открытый гроб. Тот самый, где по мнению Даниила должна была лежать я.

Страшно смотреть и осознавать, что человек, с которым я прожила столько лет, ела, спала в одной постели, плакала на его плече, любила когда-то и воспитывала с ним ребенка, оказался способен меня убить. Пусть и не по-настоящему, но я теперь не знаю, чем бы все могло закончиться. Этот Даниил Аверьянов для меня чужой. И я никогда не прощу ему свою дочь.

Подняв выше подбородок, смотрю как две трясущиеся в ужасе фигуры стоят на самом краю могилы.

По команде с них сдергивают мешки и вокруг воцаряется тишина. Слышно только тяжелое дыхание и дождь, все еще барабанящий по зонтам.

Вика первая поднимает на меня взгляд. Ее всю колотит. Она промокла. Глаза дикие, полные животного ужаса. Губы дрожат, сестренка едва дышит и ничего не может сказать. Смотрит на мой памятник, в могилу, опять на меня.

У Даниила тоже шок. Он ведь и не подозревал, что я знаю гораздо больше. Муж смотрит не на меня, на Соколова, держащего меня за талию. На его лице появляется осознание.

Я нашла свою дочь, чертов ты ублюдок!

Мне хочется вцепиться в его смазливую рожу ногтями и разодрать ее.

Ненавижу! Ненавижу сволочь!!!

Демид как скала. Он уверенно прижимает меня к себе и не отводит взгляд от перепуганного, униженного и уже практически сломленного Аверьянова.

– Я мечтала об этом каждую ночь с тех пор, как узнала, что ты продал моего ребенка, – мой голос тоже дрожит.

Я не умею как Соколов. Мне сейчас очень больно внутри, и эта боль вырывается наружу вибрациями голоса и подрагивающими коленями.

– Я бы наплевала на предательство, Аверьянов, которое ты устроил вместе с моей родной сестрой. И даже собственные похороны, оказывается, можно пережить. Но дочь … Дочь, Аверьянов я тебе простить не могу.

– Ася, не дури, – хрипит он.

Дергается, поскальзывается, едва не улетая в могилу раньше времени. Его ловит за шкирку один из людей Сатьянова.

– Не дури… – меня вдруг перестает трясти. – Это звучит так, будто мы сейчас говорим о случайном недоразумении, Аверьянов. Я думала, в тебе осталось хоть что-то мужское и прежде, чем сдохнуть, ты честно признаешься во всем, что сделал. А ты мне говоришь «не дури».

– Я признаюсь. Ты хочешь, чтобы я все рассказал? Тебе станет легче, родная? Я расскажу. Не надо меня убивать. Мы ведь можем договориться, Ася.

– Тебе нечего мне предложить, Аверьянов. Ты не стоишь ни единого волоска с головы Таси. Ты – мерзкое ничтожество, не достойное жить.

– Агния, одумайся, – умоляет он. – Ты сможешь спать, убив меня сейчас? Сможешь?! – его крик спугнул птицу, сидящую на ветке ближайшего дерева.

– Ты же смог, – пожимаю плечами. – Продал дочь, похоронил жену и спал, да еще и не один. Правда, Вика? И как он тебе? Ничего так, правда?

Дёмины пальцы чуть сильнее вжимаются мне в бок.

– Я уверена, там, – киваю на яму у нас под ногами, – вам тоже будет хорошо вместе.

И все равно, глядя на Вику, мне хочется плакать. Она не может говорить. Моя младшая сестренка на грани обморока. Соколов обещал, что будет жестко.

Тяжело…

Делаю глубокий вдох. Меня тоже покачивает.

Дождик прекращается. Из-за посветлевших тучек выглядывает яркое летнее солнце. Я неожиданно для себя улыбаюсь ему. Кладу голову на плечо Демида и слушаю, как вступает в игру Сатьянов.

Аверьянова и Вику ставят на колени. Даниил нервно, истерично выкладывает весь расклад, начиная с того, как он оказался должен денег серьезным людям и его прессовали. И тут ему в голову пришла гениальная мысль, как не только погасить долг, но и неплохо подняться, забрав себе бизнес, в который вложился мой отец, квартиру… и мою сестру. Он говорит о том, что так и не смог принять и полюбить мою Тасю. Что его, бедного, все время сжирала мысль, что моя дочь от чужого мужика. Это сподвигло его на первую измену.

Он говорит, говорит и говорит под всхлипы своей любовницы. Я не могу все это слушать. Когда передо мной ситуацию раскладывал Демид, она воспринималась проще, а сейчас это совсем другие эмоции. Они разрывают во мне что-то еще, связывающее меня с этими людьми.

Я вижу, как перезаряжают пистолеты люди Сатьянова, и Вика на пару секунд все же отключается. Из ямы поднимают гроб, а вместо него прямо в оранжевую грязную лужу спускают Аверьянова, а следом и Вику.

– Ася, – бледный Даниил стоит на дне могилы и смотрит на меня снизу-вверх. Вика села в грязь и скулит, закрыв лицо руками. Аверьянов сильнее, но он тоже ломается, падает передо мной на колени. – Агния, пожалуйста. Мы все решим.

– Нет больше никаких «мы», Даниил. И тебя для меня больше нет.

Убираю руку Демида со своей талии. Делаю три осторожных шага ближе к могиле. Каблуки вязнут в размокшей почве с примесью глины.

Наклоняюсь, набираю в ладонь как можно больше земли и кидаю прямо в лицо Аверьянова.

– Прощай, любимый, – холодно, с издевкой.

Соколов помогает мне подняться. Обнимаю его обеими руками и прячу лицо на груди. Дышу его запахом с рубашки. Плечи подрагивают, ноги ватные, но Дёма уверенно удерживает меня в вертикальном положении.

Я слышу, как люди Сатьянова начинают орудовать лопатами, закидывая землю в яму. Они специально кидают комья так, чтобы они попадали на Вику и Даниила. Сестренка визжит, и я рыдаю в голос. Демид своими ладонями закрывает мне уши и ведет в сторону выхода.

Нас догоняет Александр Петрович, а навстречу уже идет наряд полиции. Сатьянов отдает им маленький диктофон. Жмет руку одному из сотрудников. А я не могу остановиться. Я реву и жмусь к своему мужчине.

– Девочку мне потом привези, – слышу, как просит Александр Петрович. – Отмой только, – ржет он. – А этого гоните по совокупности. Там будет максималка. Спасибо, майор. Счастливо, – ровняется с нами. – Ну вот и все, великолепная Агния. Наказали мы вашего мужа. Из тюрьмы он больше не выйдет. А если вдруг не тронется башкой после сегодняшнего и ему повезет попасть на свободу лет через двадцать, мои люди включат ему счетчик. Бабки-то он мне так и не вернул, – смеется Сатьянов. – Он будет умолять вернуть его обратно. Это я вам гарантирую. Не плачьте, Ася. Я Соколову слово дал, что с вашей сестрой все будет нормально. Приведу в порядок, займусь воспитанием. Я в прошлый раз вам правду сказал. Запала девочка старику в душу.

Не могу пока ему ничего ответить. Дёма ведет меня до машины, помогает сесть. Даже туфли от грязи не отряхнула, и теперь куски земли валяются на коврике у нас под ногами. Мне пока не верится в то, что все закончилось. На это нужно время, но я точно знаю, что произойдет сегодня.

Сегодня я напьюсь самым дорогим коллекционным вином и усну без сновидений на руках у Демида Игоревича Соколова.