Глава 13

Первая заповедь воинского искусства — знай своего врага. И мне, и атаману Гольцову, и даже последнему безпартошному казачонку, гонявшему курей по улицам станицы, было понятно: надо перво-наперво провести разведку.

Решил пойти сам, посмотреть, чего эти сволочи там наделали, кого брать с собой, было очевидно. Орокан — высокий, крепкий нанаец, для которого тайга была тем же, чем для меня когда-то улицы города: знакомым, родным и понятным пространством. Сафар, давно зарекомендовавший себя в деле, и Парамон — седой казак из Забайкалья с выцветшими, как зимнее небо, глазами, который умел выхватывать в лесу то, что для других оставалось загадкой.

Правда, атаман моего желания увидеть все самому не оценил, но хоть спорить не стал.

— Задача простая, — сказал я, пока мы собирались в полумраке землянки. — Осматриваем окрестности прииска, подходы, отходы, где охрана, где рабочие. Смотрим, считаем, запоминаем. И так же тихо уходим. Ни одного выстрела, ни одного лишнего шороха.

Первым делом мы, смешав сажу с медвежьим жиром, приготовили котелок с черной, матовой кашицей — маскировочный «крем». Это был прием, который я помнил из другой, прошлой моей жизни: узкие темные полосы на лице глушат блеск кожи и ломают очертания. Я провел пальцами по щекам, вискам, носу, потом передал котелок спутникам. Они, не задавая лишних вопросов, просто повторили мои действия. Затем мы обмотали стволы ружей и металлические части тряпьем, чтобы ни солнце, ни случайный отблеск не выдали нас издалека.

Покинув лагерь в самую глухую предрассветную пору, мы, растворяясь в тумане, двинулись следом за Ороканом. Он вел нас ему одному ведомыми тропами — узкими, как щели, звериными лазами, через сырые еловые заросли, по каменистым осыпям, чтобы не оставить следа в мягкой земле. Иногда приходилось буквально ползти на четвереньках, обходить сырые низины, перебираться через буреломы, по поваленным стволам деревьев перебегать быстрые ручьи. Лес вокруг нас дышал влажной тишиной. То и дело мы замирали, прислушиваясь к его величавой тишине, и в эти моменты я понимал, насколько слаженно работают мои люди: ни хруста, ни звона металла, ни резкого вздоха. Ничем не хуже парней, с которыми мы ходили в горах Чечни.

К вечеру мы добрались до вершины сопки, господствующей над долиной ручья Амбани-Бира. Там, в густых, колючих зарослях кедрового стланика, мы легли на холодный мох, распластавшись, чтобы нас не выдала ни одна тень.

Картина внизу заставила меня замереть. Наш прииск вовсю продолжал работу! Более того, он буквально кипел лихорадочной, муравьиной суетой. Здесь появилось несколько новых бараков — длинных, угрюмых строений с зарешеченными крохотными оконцами. Из трубы наспех сложенной кузницы валил густой дым, пронзительно скрипели вороты, поднимая из шурфов мокрую породу. У промывочных лотков вдоль ручья толпились люди — сотни согбенных фигур, один-в-один похожих на рабов с древних фресок.

— Их втрое больше, чем было, — едва слышно сказал Сафар, лежавший рядом. В его голосе было искреннее изумление.

— Откуда их столько нагнали?

Одного взгляда хватило, чтобы понять, что он прав: наш прежний старательский поселок превратился в настоящий каторжный лагерь. Теперь тут работало не меньше полутысячи человек! Вынув подзорную трубу, купленную в свое время в Москве, я вытер линзы и, настроив резкость, начал методично изучать периметр. Отмечал часовых на вышках, ограждения, сторожевые костры. Враг укрепился основательно — и выбить его отсюда будет непростой задачей.

До самого заката мы пролежали на сопке не шевелясь, будто сами стали частью этой каменной гряды, и непрерывно наблюдая. Достав осьмушку бумаги, я наскоро зарисовал увиденное, чтобы наглядно показать план прииска атаману. Вывел линии бараков, жирной кляксой отметил место склада, а чуть в стороне — просторную, добротную фанзу. Там, очевидно, обосновался местный начальник. Возможно, сам Тулишен.

К закату стало ясно: хунхузы, опьяненные легкой победой и собственной силой, здорово тут разленились. Их охрана больше походила на рваный невод — посты стояли только вдоль главных троп и по берегам ручья — именно там, очевидно, и ждали они угрозы. А задняя часть лагеря, упиравшаяся в крутой заросший буреломом овраг, зияла пустотой. Видимо, они не допускали мысли, что кто-то рискнет пролезть через эту чащобу.

Охранники на постах таращились по сторонам и вяло переговаривались, в то время как надсмотрщики злобствовали на прииске, то и дело с криком налетая на склонившихся над лотками рабочих. Бамбуковая палка свистела в воздухе, и сухой, частый треск ударов прорывался сквозь шум ручья, перемежаясь с короткими вскриками боли.

Уже темнело, когда работа наконец закончилась и к чугунному котлу посреди лагеря выстроилась длинная, покорная очередь рабочих, многие из которых таскали на себе колодки. Каждому доставался один черпак похлебки. Люди двигались медленно, шаркая ногами, с опущенными плечами и лицами серого, выгоревшего цвета. Среди них я узнал нескольких своих тайпинов. Но выглядели они теперь как настоящие рабы.

Когда солнце ушло за сопки и небо окрасилось в густо-алые тона, Орокан, молчавший весь день, тихо сказал:

— Ночью я пойду. Через овраг. Найду наших!

Я посмотрел на него. Плоское, спокойное лицо, глаза — как стоячая вода в лесном озере, ни ряби, ни волн. Он был прав. Для него, выросшего среди этих троп, ночной путь по оврагу не трудность, а привычная дорога.

— Сходи, разведай. Потом меня проведешь! — произнес я.

Когда сгустились сумерки, Орокан ушел.

Прошел час, другой. Я начал беспокоиться, когда прямо перед нами из тьмы бесшумно выросла фигура Орокана.

— Нашел, — коротко сказал он. — Наши — в дальнем бараке, у оврага. Охрана там спит, им на все наплевать. Говорил с Аоданом, сыном Амги. Ждут. Можно пройти!

Оставив Парамона и Сафара наблюдать за лагерем хунхузов с сопки, я двинулся вслед за Ороканом вниз, в черную глубину оврага. Дело это оказалось совсем не простым. По сути, это был не спуск, а контролируемое падение — ноги скользили по мокрым камням, поросшим мхом, колючие ветви хватали за рукава, будто желали оставить меня тут навсегда. Где-то в лагере вяло тявкнула собака, и мы замерли, сливаясь с ночным лесом, и лишь убедившись, что тревоги нет, продолжили путь.

Наконец, мы выбрались наверх на задворках прииска. Поползли по-пластунски, утопая в грязи среди кислого запаха гнили и нечистот, подкрались к дальнему бараку. Сквозь щели между грубо обтесанными бревнами просачивался тусклый свет коптилки.

Орокан приложил ладонь ко рту и издал тихий, едва слышный звук, похожий на крик ночной птицы. Внутри сразу стихли голоса. Блеснул свет в зарешеченном оконце, и показалось чье-то лицо.

Я не сразу узнал Аодяна, сына покойного Амги. Юное лицо его было суровым, по-взрослому собранным. Он быстро сказал Орокану что-то на своем, и я понял по тону: он готов взорваться от бешенства.

— Рад видеть тебя, Курила-дахаи! — шепотом перевел мне Орокан. — Он говорит, хунхузы почти не кормят их, с восхода до заката гонят на работу. Кто падает — бьют палками.

Аодян снова заговорил, кивнув в сторону стены, за которой виднелись другие бараки.

— Кроме нас, — в голосе Орокана прозвучало невольное удивление, — в тех бараках сотни китайцев. Тулишен нанял их в Маньчжурии, золотые горы обещал. А привез сюда — и все отобрал. Они такие же рабы, как мы. Голодные. Злые. Хунхузов ненавидят!

Шестеренки в моей голове сразу завертелись Так-так. Это мы удачно зашли. Лагерь врага оказался не крепостью, а пороховой бочкой. Нужно было лишь поднести фитиль.

— Сколько охраны? — спросил я.

— Семь десятков, — ответил Орокан, коротко переговорив с Аодяном. — У всех ружья, но ночью пьют, сидят у костров. Порядка нет.

Я посмотрел прямо в темные, горящие напряжением глаза Аодяна, сверкавшие за решеткой его барака.

— Переведи ему: скоро сюда придут казаки. Когда начнется бой — поднимайте шум, бейте охрану изнутри. Справитесь?

Орокан перевел, но, похоже, Аодян понял меня без слов. Видимо, мои интонации оказались достаточно красноречивы. Он медленно оглянулся на своих людей, сидевших где-то во тьме барака, и в его узких глазах мелькнул хищный, жгучий блеск.

— Мы готовы, — перевел Орокан. — Дай только знак.

Весь следующий день мы провели в пути. Вернувшись в станицу уже впотьмах, я сразу направился к атаману. Елизар Фомич не спал. При тусклом свете самодельной сальной свечи мы развернули на столе мою корявенькую схему, и я выложил ему все, что видел и узнал. Он слушал, задавая вопросы, обращая внимание на каждую деталь, внимательно рассматривал план, задумчиво щуря глаза.

План сложился просто и быстро. Решили наутро собраться в станице, сделать переход до прииска и атаковать на рассвете. Казаки ударят в лоб, с сопок, с той стороны, откуда мы рассматривали прииск — причем ударят с шумом и пальбой, отвлекая на себя внимание. В это время мой отряд проберется через овраг, освободит пленных нанайцев и ударит хунхузам в тыл. Конечно, не очень понятно было, чего нам ожидать от тайпинов, но увиденное заставляло предполагать, что на сторону бандитов они не встанут.

Вернувшись в наши шалаши и землянки, я рассказал сотоварищам о принятом решении. Первым делом нам надо было прибыть в станицу, чтобы двигаться одним отрядом с казаками атамана Гольцова. Выступать решили затемно, чтобы к утру следующего дня уже занять позиции для атаки. Мышляев выстроил своих людей, и я еще раз проверил их вооружение и экипировку, не без тревоги вглядываясь в лица наших разновозрастных бойцов. Большинство производили впечатление опытных и хладнокровных воинов, но я еще на своем «чеченском» опыте знал: не торопись полагаться на людей, пока не проверишь их в деле! В настоящем бою нередко бывает так, что молодцеватый герой, косая сажень в плечах, вдруг бледнеет и спешит в кусты, а какой-нибудь замухрышка-обсос берет и в одиночку гасит пулеметное гнездо, закидав его гранатами… Всякое бывает на войне.

Когда мы уже приготовились выступать, я вдруг вспомнил про наше «медицинское обеспечение».

— Так, Вальдемар, а где у нас доктор Овсянников? Боюсь, его опыт и руки нам завтра очень пригодятся!

Левицкий посуровел.

— Леонтий Сергеевич… — тут голос его дрогнул, — остался на прииске.

— Как? — не понял я. — Он что, переметнулся к этому Тулишену?

— Что ты, Серж! — Корнет по старой памяти назвал меня прежним именем. — Как ты мог так подумать о господине Овсянникове⁈ Нет. Все много, много хуже! Он остался со своей пациенткой!

Тут у меня упало сердце. Многое довелось мне повидать в жизни: смерть товарищей, каторгу, жестокости разного рода… Но когда это касается нас, людей военных — это одно, а вот когда под замес попадают гражданские, женины и дети — тут все воспринимается совсем по-другому.

— Неужели жена Сафара тоже осталась там?

— Именно! — глухо произнес Владимир. — Доктор как раз ей прооперировал ноги. Она плашмя лежала, не могла уйти. Ну и он решил ее не оставлять. Вот так вот…

— А Сафар что?

Левицкий сурово поджал губы.

— Сафар — кремень. Истинный стоик! Муций Сцевола — дитя в сравнении с ним. Мы ведь когда с хунхузами сражались — он мог все бросить и бежать ее спасать. Но он сражался до последнего, не оставил наших рядов. А ведь знал, что она не может сама уйти. Представляешь?

Я живо представил, что творится теперь в душе у нашего товарища, и ужаснулся.

— Только знаешь, Серж, — посоветовал тут же Левицкий, — ты у него ничего не расспрашивай. Не стоит ему еще раз про это все вспоминать!

— Разумеется. Ну что, все готовы? Тогда выступаем!

Станица, еще недавно жившая своей тихой, степенной жизнью, вмиг преобразилась. Вместо ночной тишины — приглушенный деловой гул. Казаки выводили коней, проверяли подпруги, чистили ружья. Женщины молча набивали мешки сухарями, клали туда соль.

Воздух был натянут, как тетива, в нем смешались запах пороха, кожи и чего-то острого, предбоевого.

В предутренних сумерках, когда казачья полусотня начала строиться на Станичной площади, я впервые увидел амурское казачество без прикрас. Это была не блестящая гвардия с парадов. Из ворот выходило суровое, разномастное воинство, в котором нужда и отвага сплелись в один тугой узел.

Лишь немногие, в основном старики да сам атаман, имели лошадей, остальные строились в пешем строю. На одних — вытертые мундиры, на других — все, что нашлось дома: все больше домотканые рубахи, подпоясанные кушаками. И почти все, как я заметил, были обуты не в уставные сапоги, а в мягкие меховые унты, больше годящиеся для охоты, чем для боя.

Я подошел к Елизару Фомичу, который, сидя на своем коренастом коньке, отдавал последние распоряжения.

— Негусто у вас с экипировкой, атаман, — сказал я, постаравшись, чтобы это не прозвучало упреком.

Он обернулся. В светлых, волчьих глазах атамана мелькнула горькая усмешка.

— А ты думал, мы тут на всем государевом живем? — Он обвел взглядом своих людей. — Нас за глаза «унтовым войском» кличут. Потому что на сапоги денег нет, да и в тайге унты сподручнее. Мундир — на смотр, как начальство сбирает, да еще на праздник. А в такой поход по тайге, по буеракам — что сам сшил, в том и идешь.

Он тяжело выдохнул, и суровое лицо на миг стало усталым.

— Жизнь тут, промышленник, не сахар. Бывало, желуди толкли и сыромятную кожу варили, чтобы с голоду не помереть. Землю пахать надо, скотину беречь, дом чинить, да еще и границу держать. На военную муштру времени почти нет. Казак на Амуре — он сперва пахарь, а потом уже воин. Да и казаки-то на амуре — сам, небось, знаешь: многие из работных людей пять лет назад поверстаны.

— А с пропитанием как?

— Да как… — Он махнул рукой. — Все больше «мурцовка»: сухари, значит, в воде покрошишь, постным маслицем польешь — вот и весь обед. На таком харче много не навоюешь. Но что есть — тем и живем.

Я оглядел этих обветренных, разномастно одетых людей, их простые лица, осознавая, что за этой их внешней суровостью прячется каждодневный опыт отчаянной борьбы за выживание.

— Елизар Фомич, — тихо, но так, чтобы он услышал, сказал я, — как отобьем прииск, я помогу. Закупим сукно на мундиры, сапоги, коней. И мукой обеспечу — настоящей, не гнилой!

Атаман посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом, как будто безмолвно вопрошал «А не шутки ли ты со мной шуткуешь, промышленник?», потом коротко кивнул. Такое решение казалось нам обоим простым и естественным: если у тебя есть деньги, а у того, кто тебя защищает, их нет — надо с ним поделиться.

Долгий и длинный переход по тайге прошел без приключений. Заночевав в нескольких верстах от прииска, мы наутро были готовы реализовать наш план.

Мы с Елизаром Фомичом в последний раз склонились над картой, уточняя детали, и тут вдруг раздался тревожный крик. Подняв головы, мы с атаманом увидели, что перед нами стоял запыхавшийся, бледный казак-дозорный.

— Елизар Фомич! — выкрикнул он. — На прииске зарево и стрельба!

Мы резво бросились к краю поляны, на которой устроили бивуак. Действительно, на западе, за черной стеной тайги, небо дрожало от неровного оранжево-красного сияния, словно там разгорался гигантский костер. Вслед за этим издалека донесся глухой, частый треск ружейных выстрелов.

Сомнений не было: пленные — китайцы-тайпины или нанайцы, а может, и те и другие — не стали ждать. И пороховая бочка взорвалась сама по себе.

Атаман повернулся ко мне, его суровое лицо застыло.

— Ну что, промышленник, — без упрека, просто констатируя свершившийся факт, сказал он, — не по нашим планам пошло дело!