Глава 18

Глава 18

«Какова численность врага? Как развернуть диспозицию? Как провести бой?» — и еще тысячи подобных мыслей заполняли сознание. Да и непонятно, прознали ли о нас, о том, что прииск уже не их, или это везут еду. В любом случае надо готовиться.

— Гонцов! — перекрикивая шум, скомандовал я. — Посылаем гонцов к нанайцам и в Куриловку! Предупредить всех! Нанайцы пусть идут к нам на помощь, а крестьянам — укрыться, чтобы хунхузы ненароком на них не наткнулись!

Не успели посланные люди скрыться в лесу, как передо мной выросла невысокая, но жилистая фигура Лян Фу. Он шагнул вперед, сопровождаемый десятком своих самых крепких тайпинов. Его лицо было спокойным и твердым, как у старого воина.

— Тай-пэн Курила, — произнес он с достоинством, глядя прямым, уверенным взглядом. — Мои люди не будут прятаться за спинами других. Многие из нас держали в руках оружие, сражаясь против маньчжуров в Китае. Мы готовы бить хунхузов вместе с тобой!

Услышав это, я первым делом молча, с чувством пожал ему руку, одновременно посмотрев на стоявшего рядом Левицкого. Тот едва заметно кивнул — он, как и я, считал, что тайпинам можно доверять. Что ж, у них есть и боевой опыт, и ненависть к «краснобородым». А мы не в том положении, чтобы отказываться от дополнительных бойцов.

— Я принимаю твою помощь, Лян Фу, — тотчас же без колебаний ответил я. — Ты будешь им командиром. Выбери себе пару помощников и собирай людей! Левицкий выдаст вам оружие и боеприпасы.

Лян Фу степенно кивнул, но не спешил отойти.

— Тай-пен Курила, рабы Тулишена тоже хотят пойти с тобой воевать с хунхузами. Они ненавидят их! Позволь им тоже вооружиться!

Вот тут я мог лишь покачать головой. Конечно, у бывших рабов поводов для ненависти было хоть отбавляй. Но совершенно неясно, что эти люди из себя представляют, можно ли им доверить оружие. К тому же не так уж и много его у нас…

— Давай поступим так, — поразмыслив, сказал я Лян Фу. — Подбери себе в отряд два-три десятка самых крепких из бывших рабов. Дай пару топоров и дубин и присмотри за нами! Отвечаешь головой!

Всего вызвалось идти в бой больше семидесяти тайпинов. К ним добавилось три десятка бывших рабов. По моему приказу открыла свои двери оружейка. Дополнительно я разрешил выдать им тридцать наших штуцеров. Софрон и Тит тут же начали обучать тайпинов премудростям стрельбы из нарезного оружия. Толку будет немного, но лишними выстрелы не станут.

Вскоре из леса появился Михаил, бывший каторжник, посланный предупредить наших поселенцев, а за ним вдруг показались и наши крестьяне. Двадцать молодых мужиков и безусых парней, запыхавшись, с горящими глазами, прибежали из новой деревни Куриловки. В руках они сжимали то, что было под рукой — топоры, вилы, повернутые на древке косы.

— Слышь, вашблагородь! — заявил их предводитель, Иван Фомич. — Негоже нам прятаться, пока вы тут за нас кровь лить будете! Вместе супостатов бить будем!

Глядя в их угрюмые, решительные лица, я усмехнулся и призадумался. Огнестрельного опыта у них не было, оружия для них — тоже, так что ставить их «в первую линию» означало обречь на гибель. Но и просто отправить их назад было бы неправильным. Люди пришли от всей души предложить помощь — отказать им было бы оскорблением, демонстрацией пренебрежения к их порыву.

— По бокам! — наконец решил я. — Будете рубить тех, кто попробует прорваться! А еще… в общем, дела найдутся. А пока готовьте прииск к обороне!

Я направился туда, где под навесом из рогожи в стороне от общей суеты уже находился наш лазарет.

Доктор Овсянников, бледный, с темными кругами под глазами, но с лихорадочно-сосредоточенным блеском во взгляде раскладывал на чистой холстине свой нехитрый инструмент. Рядом с ним, волнуясь, но стараясь не мешать, топтался студент Чернышев.

— Леонтий Сергеевич, каково наше положение по медицинской части? — спросил я, подходя.

Он не обернулся, продолжая раскладывать скальпели и пинцеты.

— Перевязочного материала мало, Владислав Антонович. Инструмент прокипячен. Но, если раненых будет много… — Он не договорил, и эта пауза была красноречивее любых слов. — И так не все еще на ноги встали, — угрюмо закончил он.

Я подозвал к себе Орокана.

— Приведешь сюда жен Кузьмича, Тита и Софрона, пусть они помогают доктору и выполняют все его указания.

Затем я повернулся, понизил голос, посмотрев Овсянникову прямо в глаза, вполголоса произнес:

— И вот что еще, доктор. Запомните главное: мне нужен каждый боец, которого можно вернуть в строй. Опий для обезболивания не жалейте, чтобы люди не умирали от болевого шока. Тщательно очищайте раны от любых загрязнений. И за пилу беритесь в самом крайнем, самом безнадежном случае. Никаких поспешных ампутаций. Боритесь за каждую руку и ногу. Поняли меня?

Овсянников, до этого смотревший на меня с усталой отстраненностью, коротко кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на глубокое понимание и даже уважение.

Закончив с этим, я выпрямился, оглядывая наш взбудораженный лагерь.

— Стой, кто идет⁈ — вдруг раздался крик дозорного, а в ответ — гортанные возгласы.

— Нанайцы наши пришли! — с облегчением прогудел схватившийся было за ружье Тит.

Действительно, это были люди Аодяна. Один за другим тридцать четыре крепких широкоскулых охотника-нанайца, ведомых молодым вождем, вышли из чащи леса. Аодян в сопровождении Орокана сразу же подошел прямо ко мне.

— Мы видели хунхузов, Курила-дахаи! — без предисловий произнес он, а Орокан тут же перевел его гортанные слова. — Это не воины. Это еду везут.

Эта новость упала в напряженную тишину, как камень в воду, мгновенно меняя все. Оборонительная суета на прииске тотчас же замерла. Наш лагерь, только что напряженно готовившийся к обороне, вдруг загудел в предвкушении славной охоты.

— Отставить работы! — приказал я готовившим тын мужикам. — Будем готовить засаду!

Задача слежки, разумеется, легла на тех, кто был плотью от плоти этой тайги. Я подозвал к себе Аодяна.

— Мне нужно знать каждый их шаг: сколько их, где останавливаются, где отдыхают. От вас зависит успех нашей засады!

Молодой вождь коротко кивнул, и его охотники растворились в зарослях, словно превратившись в невидимых духов ручья. Вскоре от них поступили первые сведения, приносимые бесшумными гонцами, внезапно словно из-под земли появлявшимися из леса.

Как оказалось, караван хунхузов двигался прямо по руслу ручья. Не тратя время на перевалку груза, они просто тащили лодки по руслу ручья. Дело это шло мучительно медленно — сильное встречное течение и бесконечные изгибы русла выматывали бурлаков, заставляя конвой ползти черепашьим шагом. Нанайцы насчитали десять больших, тяжело груженых джонок. Их тянула почти сотня рабов. А на каждой лодке, лениво переругиваясь и покуривая, сидело по четыре-пять хунхуза-охранника. В общей сложности до полусотни хорошо вооруженных бандитов. Серьезная сила, если дать ей возможность приготовиться к бою. Но никто не собирался давать им ни единого шанса сделать это.

Мы выбрали идеальное место — узкий, заросший овраг, где ручей делал крутой поворот, заставляя лодки подходить почти вплотную к берегу. Настоящая волчья яма, огневой мешок. Приказ, отданный мной командирам групп — Мышляеву и Левицкому, — был прост: враг не должен заметить ничего до самого последнего мгновения. Ни одна ветка не должна хрустнуть под сапогом, ни один ствол блеснуть на солнце. Мы должны были стать частью этого берега — камнями, корягами, мхом.

Успех дела зависел от внезапности, а внезапность — от маскировки. Мы залегли в зарослях по обе стороны ручья. С одной стороны — нанайцы, с другой — мышляевцы. Тайпины и китайцы должны были ждать исхода дела в тайге позади хунхузов и вырезать тех, кто сумеет сбежать от наших выстрелов. Крестьян же оставил на прииске.

Вновь и вновь я осматривал место нашей засады. На протяжении добрых трехсот сажен русло ручья было как на ладони.

Ждать пришлось долго. Мы залегли по обоим берегам, вжимаясь в холодную землю, сливаясь с корягами и зарослями дикой смородины. Время растянулось в вязкую, холодную бесконечность. Лишь на исходе второго дня, когда солнце уже окрасило небо всеми оттенками багряного цвета, с верхушки сосны, где размещался наш ближний дозор, донесся условный сигнал — резкий, злой крик сойки.

Мы замерли. Все взгляды впились в изгиб ручья, и вскоре из-за него показались темные силуэты плоскодонок. Из-за сильного течения десятки изможденных бурлаков по пояс в ледяной воде тянули лямку, вцепившись в толстые бечевы. Когда я представил себе, каково это — два дня подряд идти по колено в ледяной воде ручья, мне стало не по себе. Каждый их шаг по скользким валунам был мукой, а каждый общий хриплый выдох в вечерней тишине казался жалобным стоном до смерти измученного животного.

А наверху, на тюках с зерном, сидели их хозяева — хунхузы: в сухой одежде, сытые, скучающие. Их расслабленные позы и ленивые движения кричали о полной уверенности в своей безопасности.

Напряжение достигло предела. Рядом со мной Левицкий, устроившись за поваленным стволом, прильнул щекой к гладкому ложу штуцера, тихо выругавшись сквозь зубы на боль в раненом плече. Чуть левее каменным изваянием застыл Сафар; он, казалось, перестал дышать, превратившись в часть этого сырого берега, и лишь его глаза жили, обращенные на приближающегося врага. За моей спиной Софрон негромко щелкнул, взводя курок «Адамса» — этот сухой, хищный звук был обещанием смерти в ближнем бою. А Орокан, еще минуту назад бывший рядом, уже растворился в прибрежных зарослях, бесшумной тенью скользнув ниже по течению, чтобы отрезать пути к бегству. Все ждали одного — моего сигнала.

И когда последняя лодка вошла в сектор обстрела, я выкрикнул:

— Пли!

Воздух разорвал рваный, оглушительный треск десятков штуцеров. Один из охранников на головной лодке просто исчез, сметенный свинцом. Второго развернуло, и он мешком рухнул на кули, выронив ружье. На лодках воцарился хаос. Уцелевшие хунхузы заметались, как ослепшие крысы, пытаясь поджечь свои фитили, но второй наш залп поставил жирную точку в этом коротком побоище.

Когда мы вытащили лодки на берег, радости не было предела. Раненых добили без сожаления — таков был закон этой войны. Но бурлаков, разумеется, никто не стал убивать.

Добыча превзошла самые смелые ожидания: почти пятьсот пудов риса и проса, сорок вязанок вяленой рыбы, шесть бочонков солонины. В отдельном тюке нашлось и барское добро: табак, опиум, хашин — китайская водка, десятки кирпичей чая и, главное, мешок соли, ценность которой в этой глуши была едва ли не равна золоту. Да у нас теперь будет пир!

Эйфория от легкой победы и богатой добычи пьянила. Мои люди таскали на прииск мешки и бочонки, предвкушая сытную еду, а Изя Шнеерсон, позабыв о брезгливости, лично обнимал каждый тюк, бормоча что-то о гешефте и промысле Божьем. Но мне было не до праздника. Радость от тактического успеха лишь обострила понимание того, что главный враг все еще цел и невредим.

— Приведите ко мне пленных, — бросил я Мышляеву, кивнув на сбившихся в кучу дрожащих бурлаков.

Допрос был коротким. Эти изможденные, сломленные люди не блюли никакой верности своим погибшим хозяевам. Под моим тяжелым взглядом, помноженным на вид свежих трупов, они наперебой выкладывали все, что знали. И вскоре подтвердилась ключевая деталь: транзитный лагерь, перевалочная база хунхузов, куда они везли провиант, находился на том берегу Амура. В тех самых фанзах, где всего год назад мы с боем отбивали нанайских женщин.

Вечером, когда первый ажиотаж улегся, я собрал свой «военный совет» у вытащенных на берег трофейных джонок. Левицкий, Тит, Сафар и хмурый, как всегда, Софрон стояли рядом, глядя на темную воду.

— Хорошая добыча, — гулко пробасил Тит, похлопывая по туго набитому мешку.

— Мы вырвали у змеи хвост, но голова-то цела. И эта голова скоро приползет сюда за своим добром.

В этот момент Софрон, до этого молчавший и задумчиво ковырявший щепкой просмоленный борт джонки, вдруг поднял голову. В его выцветших глазах блеснул острый, расчетливый огонек.

— А что, если не ждать, пока она приползет? — глухо произнес он. — Что, если самим в гости наведаться?

Все взгляды обратились к нему.

— Они ведь нас там не ждут, — продолжил старый солдат, и его тихий голос звучал в вечерней тишине весомо и жутко. — Они ждут свои лодки с золотом с прииска. Так пусть и дождутся. Только не с золотом, а со свинцом!

Он ткнул мозолистым пальцем в сторону трофейных джонок.

— Мы придем к ним на их же джонках. На весла и на руль посадим твоих тайпинов, Курила. Переоденем их в синие халаты хунхузов и ляжем на дно, под рогожи. Подойдем к самому берегу, как свои. А когда сойдем…

Он не договорил, но последнее слово повисло в воздухе, холодное и острое, как нож. Каждый понимал — потом будет резня.

План всем понравился. На лице Тита расплылась хищная, восхищенная ухмылка. Левицкий, оценив тактическую красоту замысла, коротко кивнул:

— Дерзко. Но сработает. Эффект внезапности будет полным.

Сафар не сказал ни слова. Лишь в глубине его темных глаз вспыхнул и погас холодный огонь. Это был его шанс еще ближе подобраться к Тулишену.

— Ой-Вэй, стоит ли так рисковать? — вдруг запаниковал осторожный Изя. — Придется идти без разведки. Вдруг на том берегу у них целая армия? А лодки не поднимут всех — надо делать два рейса.

Его слова остудили горячие головы, заставив нас задуматься. Действительно, нам придется разделить силы. Пока передовой отряд уже будет сражаться там, на маньчжурском берегу, второй только приготовится к погрузке!

Мнения разделились. Изя и Мышляев предлагали действовать осторожно. Тит и Софрон, настаивая на своем, предлагали «рискануть». Сафар молчал, Левицкий заколебался, посматривая на меня. А я впервые за долгое время не знал, на что решиться.

С одной стороны — да, неплохо было бы все поначалу разведать. Вот только получится ли? Было бы убийственно опасно послать туда русских. Они будут выделяться за версту. Направить китайцев — скажем, из тайпинов Лян Фу, чтобы под видом торговцев или рыбаков осмотрели берег? Можно, вот только наверняка все местные китайцы прекрасно друг друга знают. Берега Амура малонаселены, любой новый человек привлечет внимание. И неважно — белый он или азиат. А посылать людей в пасть тигра я не имел ни малейшего желания.

Надо что-то придумать… Нам нужен какой-то козырь, трюк, способный в один миг переломить дело в нашу пользу. Та-ак… А ведь такой козырь есть!