Глава 24

Глава 24

Угар боя схлынул, оставив после себя разрушения, пожары и трупы. Бой затих, но Силинцзы все еще гудел, как растревоженный улей: пора было наводить порядок в теперь уже нашем городке. Оглядевшись, я тут же начал отдавать приказы, дабы вернуть в город хотя бы подобие порядка.

— Загасить! — взревел я, указывая на фанзу, подожженную Софроном, из-под крыши которой выбивались жирные языки пламени. — Залить ее к чертям, пока на склады не перекинулось!

Пока я руководил тушением пожара, подошел Софрон, суровый и деловой.

— Потери подсчитали, Владислав Антонович. Три казака, десять тайпинов и пять нанайцев. Пятнадцать раненых. Потери хунхузов… да кто их там считал, раз в десять больше. Но дело не только в этом. — Он указал на догорающую фанзу. — Шашек почти не осталось. Пороха — дай бог на один серьезный бой. Нужно пополнять запасы.

Я молча кивнул. Победа всегда имеет свою цену, и не только в людях.

В стороне, под навесом, уже развернул свой лазарет доктор Овсянников. Ему, как и обещал, помогали нанайки. Они без брезгливости промывали раны, накладывали жгуты, выполняя все указания доктора.

Когда пожар был потушен, а раненые перевязаны, пришло время допроса. Пленных, тех, кто уцелел в мясорубке, согнали на площадь. Их было не больше дюжины — матерые, покрытые шрамами бандиты, которые, даже связанные, смотрели на нас с волчьей ненавистью. Я подозвал Лян Фу.

— Спроси их, где Тулишэнь, — приказал я.

Первым на допрос выволокли пожилого, седоусого хунхуза, видимо, кого-то из старших. Он сплюнул кровью на землю и, глядя мне прямо в глаза, злобно оскалился.

— Говорит, вы дураки, — бесстрастно перевел Лян Фу. — Говорит, господин Тулишэнь мудр. Он правит как ветер — его слышно везде, но увидеть нельзя нигде. Его здесь давно уже нет.

Эти слова ударили по лагерю, как похоронный звон. Я увидел, как помрачнели лица моих бойцов. Мы прошли через кровь и огонь, чтобы добраться до змеи, а гнездо оказалось пустым.

Но сильнее всех эта новость взбесила Сафара. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, и все это время молчал. Его лицо было бледным, все еще почти серым от контузии, но в глазах горел черный, недобрый огонь. И когда он услышал ответ, что-то внутри него, видно, оборвалось.

Одним неуловимым движением он оказался рядом с пленным. Прежде чем кто-либо успел среагировать, его рука метнулась вперед. Блеснул кинжал. Седоусый хунхуз захрипел, и из его горла хлынула темная, густая кровь. Он завалился набок, судорожно дергая ногами.

Сафар, не обращая на него внимания, уже шагнул к следующему пленнику. Его лицо исказилось, превратившись в страшную, безжизненную маску.

— Сафар, стоять! — Я бросился к нему, схватив за руку с кинжалом.

Он обернулся, и я увидел в его глазах чистое безумие. Он не узнавал меня. Его трясло. Пришлось применить силу, выкручивая руку, чтобы он выпустил оружие.

— Очнись! Что с тобой⁈ — рявкнул я ему прямо в лицо. — Прекрати это. Ты сам не свой!

Он несколько раз моргнул, будто выныривая из кровавого тумана. Безумие в его глазах медленно угасло, сменившись бездонной, выгоревшей пустотой. Он молча, не глядя на меня, развернулся и пошел прочь, тяжело, как старик, волоча ноги. Совсем горе помутило разум. Его было жаль.

Допрос, по сути, окончился ничем. Сафар скрылся в одной из фанз, чтобы побыть наедине со своим горем. Приказав Аодяну взять пленников, вывести их за городскую ограду, заставить выкопать общую могилу для всех хунхузов, а затем прикончить и закопать вместе с подельниками, мы с Левицким и хорунжим Афанасьевым направились в ямэнь. Нам очень хотелось осмотреть захваченное логово врага.

Резиденция Тулишэня, даже получившая повреждения в ходе боя, поражала кричащей роскошью в типично китайском стиле. Большие ворота, почти не пострадавшие от штурма, были выкрашены в иссиня-черный цвет, а в каждую их створку было вбито семь рядов огромных медных гвоздей с широкими шляпками — по семь штук в ряду. Мы уже знали, что делается это не для прочности, а из каких-то религиозных побуждений. Два массивных медных кольца покоились в зубах свирепых, с выпученными глазами львиных голов. Все это должно было внушать трепет, но сейчас, на фоне трупов и разрушений, выглядело жалкой, аляповатой бутафорией.

Внутри все оказалось еще занимательнее. Ямэнь был выстроен по всем правилам китайского архитектурного искусства: несколько открытых, продуваемых сквозняком залов, по сторонам которых располагались закрытые комнаты. Входы, выходы, размещение комнат — все строго по фэн-шую. Колонны из толстого, гладкого дерева, поддерживающие сводчатую крышу, выкрашены в черный цвет, а сам конек, щедро покрытый позолотой, украшали вычурные, покрытые зеленой глазурью глиняные драконы. Подняв голову, я увидел темнеющие на потолках искусно выведенные изображения фантастических тварей: драконов, фениксов и каких-то рогатых зверей, похожих на оленей. Внутри наблюдался хаос и бардак: в комнатах была повалена дорогая мебель, на полу валялись разбросанные шелка, курительные трубки из нефрита и пустые бутылки из-под сливового вина. Все кричало о богатстве и полном отсутствии вкуса.

Пройдя через несколько залов, мы попали в женскую половину. Здесь, в самой большой комнате, сбившись в кучу, как перепуганные куропатки, сидели восемь спасенных нами женщин. Это были наложницы Тулишэня — молодые, красивые, самых разных кровей: смуглые маньчжурки, скуластые монголки, тоненькие, похожие на лесных духов эвенкийки и даже одна совсем юная нанайка, смотревшая на нас с диким ужасом. Они были одеты в яркие, но теперь измятые и местами испачканные сажей шелковые халаты-ципао с высоким воротом и косым запа́хом. У одной халат был цвета молодой листвы, у другой — алый, как закатное солнце, у третьей — глубокого, почти черного цвета индиго. Под халатами виднелись широкие штаны из тонкого хлопка. Длинные, черные как смоль волосы у большинства были распущены и спутаны, лишь у одной они оставались заплетены в сложную прическу, украшенную парой вычурных гребней, чудом уцелевших в суматохе штурма. У двух девушек лица были выбелены рисовой пудрой, которая теперь смешалась с грязью и слезами, создавая жутковатую маску.

Лян Фу, которого я позвал для перевода, задал им единственный интересовавший нас вопрос:

— Видели ли они Тулишэня?

Ответ был один, унылый и повторяющийся: нет, господина давно не было. Он мог пропасть на неделю, на месяц, а потом появиться на одну ночь и снова исчезнуть. Одна из наложниц, самая запуганная, прошептала, глядя в пол:

— Он не приходит сам. Но его глаза всегда здесь. Он все видит.

Особое внимание привлекла китаянка — та самая, которую своим выстрелом спас Аодян. Она не просто сидела, она словно вросла в свою циновку, стараясь не делать ни малейшего движения, и ее лицо было искажено не столько страхом, сколько постоянной, изнуряющей болью. Рядом с ней на полу валялись крохотные, похожие на игрушки туфельки, расшитые жемчугом и шелком — символ статуса, который теперь казался издевательством. Но на ногах ее были не они, а толстые, грязноватые обмотки из плотной ткани. Да и запах от нее шел ужасный, я приказал, чтобы привели доктора, если он не сильно занят. И спустя десять минут он пришел.

— Доктор, посмотрите, что с ней, — приказал я Овсянникову.

Когда врач приблизился, женщина испуганно отшатнулась, пытаясь спрятать ноги под халатом. Понятное дело: ее реакция была такой, словно он собирался ее обесчестить.

— Лян Фу, успокой ее. Скажи ей, что это доктор. Он хочет помочь, — сказал я.

Лян Фу заговорил с ней мягко, и после долгих уговоров она, дрожа всем телом, наконец позволила доктору прикоснуться к себе.

— Сударыня, позвольте… — Овсянников попытался размотать бинты, но они были затянуты так туго, что не поддавались. Пришлось достать из сумки хирургические ножницы.

Лента поддавалась не сразу, слой за слоем он разрезал плотную, пропитавшуюся потом ткань. И по мере того, как он это делал, воздух сгущал тяжелый, сладковато-трупный запах застарелых ран и гнили, который пытались перебить какие-то благовония.

Наконец последний слой был снят. То, что мы увидели, заставило даже меня, человека, видевшего немало, отшатнуться. Это не было похоже на ногу — скорее на свиное копытце. Изуродованная, сросшаяся масса, где четыре сломанных пальца были навсегда подогнуты под свод стопы. Кожа была бледной, мертвенной, местами покрытой мозолями от постоянного давления.

Овсянников долго молчал, потрясенно глядя на это чудовищное увечье. Затем поднял на меня лицо, бледное от ужаса и врачебного негодования.

— Это… это варварство, — выдохнул он. — Это не болезнь и не травма. Это целенаправленное, методичное увечье. Кости свода стопы сломаны и сращены неправильно. Я слышал об этом, но никогда еще мне не доводилось видеть такой стопы.

Он осекся, не в силах подобрать слов, затем снова аккуратно, стараясь не причинять боли, забинтовал ногу обратно.

— Вы можете ей помочь, Леонтий Сергеевич? — с состраданием в голосе спросил Левицкий.

Врач лишь покачал головой.

— Нормально ходить она не сможет. Никогда. Каждый шаг для нее — пытка. Медицина здесь бессильна: это не лечится.

Я смотрел на эту красивую калеку, на ее крошечные, похожие на драгоценности туфельки, и на то, что они скрывали, и с ледяной ясностью думал, что мир, который считает такое уродство признаком аристократизма, действительно заслуживает того, чтобы его сожгли дотла. К чертям всех этих Тулишенов: пора навести в этом бардаке хоть подобие порядка.

— Тяжело же в Китае быть знатной женщиной! — печально заметил Левицкий.

— Много лучше, чем родиться крестьянкой: китайские поселяне лишних девочек без долгих рассуждений берут и топят, — мрачно отозвался врач.

После того как доктор вынес свой безжалостный вердикт, я оставил его с искалеченной девушкой и прошел в глубь ямэня.

Софрон с несколькими бойцами уже методично вскрывали сундуки и шкафы. И мы нашли казну.

В дальнем, обитом железом ларе, под грудой шелковых халатов были небольшие, но тяжелые, как судьба каторжан, кожаные мешочки. Когда Софрон развязал один из них, на грубый стол высыпался золотой песок и тяжелые самородки с неровными краями — живое, не знавшее еще огня переплавки речное золото. Мы насчитало свыше пятидесяти пудов! Похоже, здесь была собрана дань со всех рудников подпольной империи Тулишэня.

Но это было еще не все. Мы взломали дверь в личные покои хозяина, и нас окутал тяжелый, спертый воздух, пропитанный призрачным присутствием владельца — ароматами сандала, опиума и сушеных трав. Стены были заставлены высокими лакированными шкафами с золотой росписью и медными замками в виде летучих мышей.

Содержимое этих шкафов ошеломляло. По соседству с хрупкой красотой жила холодная сталь. Одни полки были уставлены тончайшим фарфором — почти прозрачными пиалами и массивными вазами с изображением драконов, гоняющихся за жемчужиной. На других покоилась коллекция оружия: инкрустированные серебром мечи-дао, короткие маньчжурские луки и даже пара европейских кремниевых пистолетов.

Отдельная комната, не то кабинет, не то аптека, была сплошь заставлена полками, заваленными ворохами мешочков и плетеных корзин. Мы с Левицким принялись их перебирать. Чего тут только не было! Пряные травы, грибы-линчжи, похожие на деревянные уши, скрученные в кольца вяленые змеи и даже пучки высушенных морских коньков. В дорогой, обитой шелком шкатулке хранились главные сокровища: желтоватый, похожий на корчащегося человечка корень женьшеня и кусок тяжелого, почти черного рога носорога — снадобья, ценившиеся в этих краях дороже золота.

Но самое поразительное ждало нас в ларце из слоновой кости. Это были сокровища гарема. На алом бархате лежала россыпь женских украшений, от которых захватывало дух. Серебряный, покрытый тончайшей эмалью букет цветов для прически. Крупная вызолоченная бабочка с глазами из зеленого нефрита. Я представил, как она трепетала в черных, как смоль, волосах прекрасной женщины — одной из тех, что мы спасли пару часов назад. Серьги в виде крошечных стрекоз с крыльями из перламутра и золотых кузнечиков с проволочными усами. А на самом дне, сверкая всеми цветами радуги, лежал венец из десятков самоцветов, нанизанных на тончайшую серебряную проволоку.

Вот бы послать моей Ольге! Рядом Левицкий громко восторгался изящным браслетом, и даже Софрон, простой мужик, одобрительно разглядывал отменной работы перстень, целиком выточенный из нефрита. И тут я, глядя на своих людей, вдруг остро ощутил, как не хватает нам нормального человеческого отдыха. Ладно я — хоть проехался до Петербурга и обратно, с князьями дела делал, в ресторанах шампанское пил. А они? Сидели в лесу сиднем, света белого не видя, а Овсяников вон вообще в плену побывал…

Поэтому вечером, чтобы хоть как-то стряхнуть с людей оцепенение и усталость после боя, я приказал устроить ужин в главном зале ямэня. Перепуганных до смерти поваров Тулишэня вытолкали из каморки, где они прятались. Через Лян Фу я передал им короткий и ясный приказ: готовить ужин, самый лучший, какой они умеют. И добавил, глядя каждому в глаза, что пробовать каждое блюдо они будут первыми. Если хоть у кого-то из нас после ужина заболит живот — их всех сварят заживо в их же собственных котлах. Судя по тому, как все закивали, угроза была понята правильно.

Пока они готовили ужин, я отправился проверить, все ли благополучно в городе. Выйдя на главную площадь перед ямэнем, поразился: картина, открывшаяся мне, не имела ничего общего с недавней битвой. Казалось, я попал не в захваченный вражеский город, а на какой-нибудь обжорный рынок где-нибудь в Иркутске.

Повсюду горели костры, и над ними на простых треногах из веток дымились котелки. Мои каторжане, отбросив ружья, уже пекли пресные лепешки прямо на раскаленных камнях. Казаки сноровисто щипали упитанных фазанов, явно собираясь их зажарить. Тут же варилась каша — и уже привычная нам чумиза, и трофейный рис, и диковинная пайза.

— Жрать очень охота, вашблагородь! — ответил один из казаков. — С вечера маковой росинки во рту не было!

— Это ладно, я же не ругаю, — успокоил его я. — Только надо бы караулы расставить да за воротами проследить, чтобы никто не убежал. Нам еще прииски брать. Лучше будет, чтобы там никто раньше времени не всполошился!

Неподалеку отряд тайпинов, будто уже позабыв о войне, сгрудился вокруг своего котла. В синих походных куртках, с непроницаемыми, спокойными лицами они своими длинными тонкими палочками деловито уписывали какую-то похлебку с лапшой и овощами. В сторонке нанайцы Аодяна, в своих одеждах из рыбьей кожи выглядевшие посредине маньчжурского городка как явившиеся из дебрей лесные духи, сосредоточенно потрошили несколько свиных туш. Каждая группа — казаки, каторжане, тайпины, нанайцы — жила своей, обособленной жизнью, обустраивая бивуак так, как привыкла у себя дома. И весь этот шум, чад и бытовая суета создавали странное ощущение мира посреди только что отвоеванной вражеской цитадели.

И пока я глядел на эту причудливую картину: дымящиеся руины, деловитые похоронные команды, приготовление еды, суету у импровизированного лазарета, — мне невольно вспомнились собственные молодые годы. Тогда я точно так же безрассудно жил одним днем, не загадывая далеко. Много ли надо солдату: получил свою пайку, да долю добычи — больше ничего и не нужно. А над высокими материями пусть начальство голову ломает.

Пройдя площадь из конца в конец, я углубился в лабиринт городских улиц. Здесь повсюду были видны следы недавней жизни, грубо оборванной нашим вторжением. Улицы здесь оказались узкими, едва ли на две повозки, но удивительно пестрыми. Из дверей лавок, чьи ставни были сорваны или пробиты пулями, свисали вывески — длинные доски, покрытые черным лаком. На них жирными, выпуклыми иероглифами — золотыми, алыми, зелеными — были выведены названия ханов, торговых заведений. Где-то торговали шелком, где-то — сбруей, а над дверью мастера-шорника висел небольшой, искусно вырезанный из дерева хомут. Над входом в каждую лавку покачивались на ветру фонари из стекла и промасленной бумаги, расписанные яркими птицами, цветами и драконами. Все это придавало городку до странности праздничный, живой вид, который теперь казался кощунством на фоне трупов, валявшихся в пыли.

Наконец Лян Фу доложил мне, что ужин готов, и мы вновь собрались в ямэне. Нам накрыли в отдельной, очень уютной комнате. Вдоль стен тянулись широкие лежанки, каны, покрытые гладкими циновками. В центре стоял низкий красный столик, на который тут же начали подавать еду. Скатерти не было, вместо нее рядом с каждым из нас положили по листу шершавой коричневой бумаги — нечто вроде китайских одноразовых салфеток.

Появились первые блюда, и я понял, что повара решили показать все свое искусство. Сначала в ход пошли закуски: фрукты, миндаль, затем капуста, похожая на цветную, и мелко нарезанные огурцы в остром соусе. Мы с Левицким, Софроном, Мышляевым и казачьим хорунжим, изголодавшиеся за дни похода, тут же набросились на еду. Жаль, не знали, что это только начало!

Затем пошли блюда посерьезнее: в маленьких фарфоровых чашечках одна за другой на столе появлялись все новые яства. Жареная курица, нарезанная на мелкие кусочки, без единой косточки. Рис, сваренный с миндалем. Суп из ласточкиных гнезд. Вареная свинина, чуть поджаренная, в кисло-сладком соусе. Затем снова свинина, но уже с грибами и какой-то морской капустой, похожей на склизкие, но вкусные огурцы-трепанги. Подали даже краба! Откуда в этих глухих горах морские продукты — осталось решительно непонятно. Мясо всегда было без костей, покрошенное так, чтобы его удобно было брать палочками, и имело столь ловко измененный приправами и соусами вкус, что и не понять, что там такое на самом деле. В качестве приправы на столе стояли пиалы с соей и уксусом.

Слуги, полуголые из-за жары, что шла от кухонных печей, едва успевали менять блюда и подливать нам в крохотные чарки сливовое вино. Оно было скорее похоже на сладкую настойку, но било в голову на удивление быстро.

Напряжение, висевшее в воздухе весь день, начало понемногу спадать. Люди шумели, смеялись, угощая друг друга кусками со своей тарелки. Я видел, как раскраснелся обычно хмурый Софрон, как Левицкий с аристократическим любопытством пробует очередное диковинное блюдо. На миг показалось, что все самое страшное позади, что мы победили и теперь можем позволить себе этот короткий отдых.

Напротив меня сидел Тит. Наш исполин с аппетитом, способным опустошить казан на целую артель, без разбору отправлял в рот содержимое всех чашек, до которых мог дотянуться. Я видел, как он подцепил палочками что-то черное, блестящее, покрытое густым соусом, и с хрустом сжевал.

— Ух, добрая штука! — пробасил он, вытирая жирные губы тыльной стороной ладони. — То ли гриб, то ли хрящик какой. Сладковатый. Эй, китаец, — бесцеремонно ткнул он пальцем в сторону Лян Фу, который ел молча и сосредоточенно. — Чего это я сейчас съел? Скажи повару, пусть еще тащит!

Лян Фу поднял на него свои невозмутимые глаза. Он спокойно осмотрел пустую чашку, затем перевел взгляд на Тита.

— Это летучая мышь, — произнес он все тем же ровным голосом.

Тит замер. Его челюсти перестали двигаться. Он уставился на Лян Фу, потом на пустую чашку, потом снова на Лян Фу. Лицо его медленно приобретало зеленоватый оттенок.

— Кто?.. — переспросил он шепотом.

— Летучая мышь, — терпеливо повторил Лян Фу. — Крылан. Их ловят в пещерах, жарят целиком в медовом соусе. Считается большим деликатесом.

За столом наступила гробовая тишина. Все — и Левицкий, и Софрон, и казачий хорунжий — смотрели на позеленевшего Тита. Тот сглотнул. Затем медленно, очень медленно отставил от себя чарку с вином, прижал обе руки ко рту и, оттолкнув стол, вывалился из комнаты. Снаружи тут же донеслись характерные звуки, свидетельствующие о том, что его богатырский желудок решил не принимать экзотический деликатес. Впрочем, они тотчас потонули в гомерическом хохоте. Софрон так ржал, что подавился, и хорунжему пришлось что есть сил молотить его по спине. Я тоже усмехнулся, но мысль, промелькнувшая в голове, была отнюдь не веселой. Летучие мыши, медовый соус, грязные рынки… где-то в другом, будущем мире именно с такой вот дряни, съеденной каким-то простодушным китайским Титом, и начнется очередная всемирная зараза, которая унесет миллионы жизней. Впрочем, до этого было еще далеко.

Когда сконфуженный великан вернулся за стол, я поднял свою чарку: вдруг нестерпимо захотелось сказать моим соратникам, как я счастлив и горд вести их от победы к победе.

— Други! — Мой голос прозвучал громче, а шатало меня сильнее, чем я ожидал. Вот что значит полгода не пить!

Однако все в зале замолчали, ожидая моей речи. Ну что ж, вынул нож — бей, поднял стакан — пей до дна!

— Соратники мои! Мы одержали новую победу. Все держались молодцом! И пусть подлец Тулишэнь пока избежал наших пуль — это ничего не меняет! Мы захватили его столицу. Мы сидим в его доме и едим его еду. Теперь это наша земля! Мы не уйдем отсюда. Никогда! Заберем его прииски, укрепимся и будем ждать, пока он не подвернется на прицел! За вас, парни! Ура!

— Ура-а-а! — грохнул в ответ дружный, пьяный рев.

Бойцы вскочили, поднимая чарки. В этот самый момент, когда казалось, что мы хозяева этого мира, что мы достигнем всего, чего пожелаем…

…со двора вдруг донеслись яростные чужие крики, звон разбитого стекла и сразу же сухой, резкий треск ружейного выстрела.