Глава 17

В столовой пахло сиренью. Скупое северное лето радовало необычно жарким солнечным днем. Ни облачка. За окном туманом стояла пыль, песком оседала на зубах, и вместо воздуха заполняла легкие. Прохожих. Не мои. В особняке было комфортно.  

Князь завтракал, а мне кусок не лез в горло. Я сидела напротив и портила ему аппетит своим постным лицом, односложно отвечая на вопросы. В конце концов ему надоело меня тормошить и он уткнулся в свежую газету.

Мой экземпляр лежал рядом со мной, на столе, но городские новости более не вызывали у меня интереса. Информации из уст Милевского мне было достаточно. No news – good news.* Сегодня я сполна прочувствовала эту поговорку.

Хватит тревог, Мария!

– Как чувствует себя Анастасия Алексеевна? Она в порядке?

– В порядке. Рвется тебя проведать, – не отрываясь от новостей, ответил Алексей.

– Я буду рада видеть её.

– Не думаю, что вам стоит видеться до того, как ты станешь полноправной хозяйкой этого дома.

– Почему? – я недоуменно на него посмотрела.

– Потому что. К чему привела ваша прошлая встреча?

Я закатила глаза:

– Это попахивает безумием, ваше сиятельство! Причем здесь княжна?

Милевский резким движением перелистнул газету, тяжелый взгляд его остановился на моём лице.

– Если бояться за жизнь близкого человека – это безумие, то да. Я безумен.

– Ты … подозреваешь тетку? – изумилась я собственному предположению.

– Не говори глупостей, – поморщился Милевский и снова вернулся к газете.

Больше ничего объяснять он, очевидно, не собирался. Впрочем, это ведь князь. Ненормальное, вот уже несколько лет сдерживаемое желание тотально контролировать мои действия, мои мысли, мой круг общения не делось никуда. Алексей был категорически против моей дружбы с Денских. И Настя, будто зная об этом, не отвечала на мои письма. Только с чего я решила, что все мои письма отправлялись? Я ведь отдавала их со слугой.

Похоже, тирания его теперь переродилась в паранойю. Вполне возможно. Почему нет?

Я подлила ему кофе и, вдохнув чудесный бодрящий аромат, щедро плеснула себе напитка. Сделав небольшой глоток, наслаждаясь горечью вкуса, я спросила:   

– Ты знал о симпатии ко мне его высочества?

Алексей подхватил со стола чашку и поднял на меня глаза:

– О симпатии? Нет, не знал. А о том, что он с детских лет влюблен в тебя по уши, знал, разумеется.

– Что, прости? – я моргнула.

– А почему, ты думала, мне позволили оформить опекунство? – скривился князь. – Когда наследнику исполнилось шестнадцать, он потребовал встречи с тобой. Его императорское высочество по какой-то причине решил, что ты станешь ему отличным подарком на именины. Небольшой скандал в узком семейном кругу, и в тот же день государь позволил мне забрать тебя из Смольного. Я был уверен, что увлеченный молоденькими и не очень фрейлинами из свиты матери, царевич забыл о тебе. Но нет. В Мариинском Дмитрий увидел тебя в ложе. Ко мне подошли прямо на представлении.  

– И ты увез меня в своё имение, – прикрыв веки, договорила я за Милевского.

– Умница, – чуть улыбнулся он и, допив кофе, вновь вернулся к чтению.

С того «Щелкунчика» прошло несколько лет, и всё это время я не замечала никакого внимания к своей персоне. Но Алексей никогда не бросал слов на ветер, а я …

Пристальный взгляд, я вкладываю пальцы в ледяную руку.

«…как будто меня не существует»

А я в принципе не вижу ничего и никого кроме Милевского!

Я жила в квартире, которую мне оплачивал князь, я работала с его позволения! И мой круг общения состоит из, смешно сказать, троих человек! Даже не знаю, и как это туда допустили Чернышова?!

Я зло вцепилась в кофейник.

Милевский отложил в сторону газету:

– Жалеешь о несбывшемся? Не стоит.

Жалею ли я? Да, я жалею. Жалею о страхах, о подозрениях, я жалею, что царевич так рано погиб!

– Ревнуешь к покойнику? – сощурилась я. – Не стоит!

Я не жалею лишь о том, что не знала о чувствах Дмитрия. Не смогла бы я ответить на них. 

– Да, я ревную, – серьезно сказал Алексей и, горько улыбаясь, добавил: – С мертвецом не может соперничать ни один живой.

С улицы раздался пронзительный крик. Вздрогнув, я поднялась из-за стола и подошла к окну. Кричал Мальчишка-разносчик, наверняка предлагая горожанам ознакомиться со свежим выпуском Петербургских новостей. В шуме проснувшегося города разобрать его слова точнее было сложно, слишком далеко от особняка он стоял.

Да. Милевский прав. Нельзя соперничать с мертвецами. Но чем продолжать упиваться скорбью, стоит позаботиться о тех, кто жив.

Как там Анна с сыном? Мы ведь больше недели не виделись. И, если быть предельно честной, разреши мне Алексей учить Василия на дому, я бы даже это заключение перестала считать таковым. Спросить? Обязательно, чуть позже. Прежде о материальном.

– Я … хочу попросить у тебя денег, – сказала я, приглядываясь к вертлявому пареньку. – Рублей … сто. Мелкими купюрами.

– Зачем тебе такая сумма? – холодно уточнил Милевский.

– Куплю билет до Парижа. Танцевать я не умею, но петь и играть на фортепьяно в каком-нибудь кабаре могу вполне, – фыркнула я, разворачиваясь к нему, и, взглянув в бледное лицо, удивленно охнула: – Только не говори мне, что ты именно так и подумал!

– Ты не сказала «да», – серьезно заметил Алексей. – Зная твое резко негативное отношение к браку, что я должен был подумать?

– Туше, – дернула я уголком рта. В груди засвербело, и я раскашлялась. – Но в этот раз ты ответа не просил.

– Отойди от окна, – строго сказал он и, смягчившись, добавил: – а то уже и петь не сможешь.

Я послушалась, подошла к нему и покачала головой, глядя на темные круги под его глазами.

– Отдохнуть бы вам, ваше сиятельство, – я погладила его по гладкой щеке.

Алексей перехватил моё запястье и, поцеловав мои пальцы, уточнил:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Так каков будет твой ответ? Ты согласна?

– Да, – твердо ответила я. – Да, я согласна.

– Повтори еще раз, – просиял он. – Закрепим результат.

– Я согласна, – фыркнула я. – Так что на счет денег?

– Возьми в сейфе в моем кабинете. Ключ … – он сощурился и, пытливо на меня посмотрев, уточнил: – помнишь тот день, когда я нашел тебя у Невы?

– Именины государыни? Помню, – кивнула я, чувствуя, как приливает к щекам жар.

– Ты покраснела. Опять плохо? – обеспокоенно заметил Милевский.

– Нет, я смущена, – буркнула я и под громогласный хохот князя спросила: – И что, даже не спросишь, зачем мне деньги?

 – Нет, – ответил он, отсмеявшись. – Трать на что хочешь и сколько хочешь. Всё моё состояние к твоим услугам. Только из дома не выходи. Посылай слуг.

– Хорошо, – вздохнула я.

Алексей расслабленно закрыл веки.

– Экстренный выпуск! – громко выкрикнул мальчишка прямо под нашим окном. Покупайте экстренный выпуск! Раскрыта серия загадочных убийств! Кровавый маньяк – сиятельный князь! Наследник царя – убийца!  

– Что? – охнула я.

Милевский распахнул глаза и, сжав мою руку, сказал:

– Спокойно. Сейчас узнаем. Степан! – гаркнул он слугу.

Отдав распоряжения, Алексей поднялся и выдвинул мне стул:

– Сядь. В ногах правды нет.

Я послушно устроилась рядом. Это ошибка! Злая сплетня, да мало ли их было и будет? Мало ли в городе убийств?! С чего я решила, что статейка эта касается нас? Газетчикам нужны сенсации! А если их нет, почему бы не сочинить? Тем более, сейчас… когда в подобное хотят верить!  

Меня замутило, и голову будто стянуло стальным обручем. Надо поесть! Я потянулась к булке, руки дрожали. Отломив кусочек, я положила его себе в рот и, чтобы не нервничать, принялась тщательно пережёвывать, мысленно считая до десяти на всех известных мне языках. Когда слуга вернулся, счет пошел на четвертый круг.

Милевский забрал у Степана газету.

– Аж в «Петербургских ведомостях»… – потер он подбородок и, небрежно расправив сгиб, пробежался глазами по заголовкам первой полосы.– Всё даже хуже, чем я думал. Собирайся, Маша, – устало сказал он мне.

– Куда… – растерянно прошептала я.

– Твоя шутка была как нельзя кстати, – криво усмехнулся он и протянул мне газету: – Ты едешь в Париж.

«Порочная одержимость», «многолетнее преследование», «Милевский», «дочь борца за справедливость живет впроголодь, отстаивая свою честь».

– Громкие обвинения, основанные на словах дворника! Им ведь не нужны доказательства, да? Им и свидетельства мои не нужны!

– Не нужны, – серьезно посмотрел на меня Алексей.

– «Любовница князя, которая по «странному» совпадению так же проживает на Гороховой, отказалась пояснять ситуацию». Какая прелесть! – я зло отшвырнула газету и, уронив в ладони лицо, расхохоталась до слёз. – Что же это вы, ваше сиятельство, не могли где подальше девицу поискать? 

– Сплоховал, – серьезно ответил Милевский и подал мне стакан воды.

Пока я пила, он приказал слуге приготовить экипаж, а горничной, собрать мне вещи.

Руки дрожали так, что вода расплескалась из стакана. Отставив его, я взяла салфетку и посмотрела на князя. Алексей стоял у самых дверей и сверял время.

– Сейчас слуга отвезет тебя на квартиру к Клер Дюбуа, – заметил он моё внимание. – Билеты и документы вам обеим доставят туда. Надеюсь то, что гулять по улицам Петербурга теперь не стоит, повторять не нужно?

– А … ты? – испуганно спросила я.

– Я заберу тебя, когда всё успокоится, – ласково улыбнулся мне он. – Но ты меня удивляешь, где твоё любопытство, Мари? Почему не спросишь о Клер?

– Зачем? – я последний раз смяла салфетку в руках. – Вы хорошо знакомы, ты любишь её, ты доверяешь ей.

– О чем и речь, – буркнул князь. – Я ждал если не возмущения, то хотя бы ревности!

Я поднялась на ноги, подошла к нему. Уткнулась ему в грудь лицом и, тяжело вздохнув, сказала:

– Сергей Павлович Милевский женился поздно. Ты родился, когда ему было сорок восемь лет. До того он жил на две страны и имел в Париже продолжительный роман. Когда венценосный кузен твоего отца приказал ему вернуться ко двору и сочетаться браком с твоей матерью, бывшая возлюбленная князя получила приличное содержание. От той связи у неё осталась дочь. Мадам Дюбуа богата, пожалуй, слишком богата для обычной преподавательницы, пусть и иностранки. В разговоре со мной она обмолвилась о русских корнях, а ты как-то давно говорил мне о том, что вопреки запретам отца нашел во Франции единокровную сестру и, даже живя в России, продолжал держать с ней связь, – я подняла на него глаза: – Это ведь Клер?

– Клер, – признался Милевский и погладил меня по волосам.

Я посмотрела в его лицо:

– Вы уверены, что мне правильнее будет уехать, ваше сиятельство? Что если государь пойдет на поводу у толпы, что если решит устроить суд? Тогда я смогу вступиться за тебя перед обвинением…

Алексей горько усмехнулся:

– Как ты умудряешься сочетать в себе такой острый ум и такую поразительную наивность?

Я прикрыла веки. Наивность… да, это так…. Если государь допустит суд, меня не станут слушать. Тем, кто решил уничтожить нынешнюю династию, правда не нужна.

В столовую заглянула Ксения и, объявив о том, что всё готово, оставила нас.

– Почему бы и тебе не отправиться в Париж? Почему бы самому не вернуться, когда всё успокоится? – я сморгнула слёзы.

Нет, он не уедет. Я и сама знаю ответ. Милевский – князь. Долг и честь не позволят ему оставить того, кому он давал присягу. Он останется рядом с Михайловыми, что бы ни произошло.

Он прижал меня к себе, и я обняла его за шею, осыпая поцелуями его лицо.

– Придержи-ка страсть, Мария Михайловна, – тепло рассмеялся Милевский, и я всхлипнула. – Ну, полно тебе, не плачь! Всё наладится.

– Если бы я только могла подумать, чем всё это обернется в будущем!

– Ну, нет! – широко улыбнулся мне он. – Зная тебя, я предположу, что в таком случае ты скорее спустила бы меня с лестницы, чем сказала бы тогда «да». Дело не в тебе. Дело не в нас, – твердо сказал мне Алексей. – Дело в политической обстановке, дело в смерти Дмитрия из-за которой я оказался одним из первых претендентов на российский трон. Если бы всей этой истории не было, её бы придумали!

– Ты прав, – я опустила голову. – Но, может быть, я хотя бы за этот твой финт с судом так не злилась!

Он рукой обхватил меня за подбородок, заставив смотреть ему в глаза. Я положила пальцы на его запястье, Милевский потянулся ко мне и поцеловал меня. 

– Иди, переодевайся, – приказал он, оторвавшись от моих губ. – Я зайду за тобой через пару минут.

Я и сама не поняла, как оказалась внутри экипажа. Полностью собранная, с дамской сумочкой набитой наличностью. Алексей приказал вознице ждать и вернулся в дом. Что-то забыл? Я растерянно потерла виски.

Дверца открылась, Милевский запрыгнул ко мне.

– Я хотел вручить тебе это в каком-нибудь ресторане или хотя бы в парке… – ворчливо заметил он, и я увидела бархатную коробочку в его руках, – но решил, лучше сделаю это сейчас.

Князь открыл футляр и, достав из него кольцо, попросил:

– Позволишь?

Я протянула ему правую руку и, когда холодный металл скользнул мне на палец, поцеловала его сама.

– До скорой встречи, милая, – рассмеялся Алексей и оставил меня. – Трогай! – приказал он слуге.

Лошади двинулись.

– До свидания, мой князь, – ответила я пустоте.

Степан вел экипаж в сторону Невского, а я всё смотрела на надетое на пальце кольцо. Белая полоса металла и крупный, сверкающий радугой бриллиант. Почти семь лет прошло с той нашей встречи на речке… семь лет боли и взаимных обид. Я не простила и никогда не смогу простить ему смерть Оли. Я не простила и никогда не смогу простить себе того, что не могу без него жить.

Лошади встали, я выглянула в окно – дорогу впереди перегородил груженый хлебом обоз. Мы почти доехали до Гороховой, и я, наконец, очнулась. Если я уеду, когда вернусь? Что если всё наладится лишь через несколько недель? Что если всё наладится лишь через несколько месяцев! Анна… Васенька… как можно оставить тех, кто стал тебе почти семьей? Не попрощавшись, зная, что живут они впроголодь! И это сейчас, когда в моей сумочке – целое состояние, а на пальце – особняк!

– Степан, сверни на Гороховой! – громко приказала я.

 Возница беспрекословно послушался, и я невесело хмыкнула. В статусе невесты князя, определенно, есть преимущества.

Мы доехали почти до самого места. Памятуя предостережения Алексея, я попросила слугу остановиться на противоположной стороне за пару домов до моего. Назвав мужчине номер квартиры соседки, и описав Василия, я приготовилась ждать.

Степана не было долго. Очень долго. Набежали тучи, с неба потоком хлынул теплый летний дождь. Он барабанил мне в стекло, а я до крови кусала губы, заставляя себя сидеть на месте, вместо того, чтобы бежать на улицу и всё разузнать. Что случилось? Анна ушла куда-то? Так ведь рано, она разносила вещи хозяйкам не раньше десяти… да и дождь!

Слуга вышел из подъезда и, ругаясь дождю, направился ко мне. Лицо его было взволнованным, и я занервничала еще больше.

– Что такое? – я сама распахнула дверцу.

Степан стянул с головы кепку и, помявшись, ответил:

– Преставилась соседка ваша, барышня. Третьего дня как… в больнице скончалась. Эпидемия же.

Сердце пропустило удар, и от боли на миг потемнело в глазах.

– О господи… – хрипло пробормотала я. – А мальчик? Василий? Ты уверен? Ты не ошибся? Кто тебе сказал?!

– Студент вышел сказал, – мужчина посмотрел на меня с жалостью. – А мальчишка пропал куда-то, вроде как за ним чинуши приходили, да то ли дверь никто не открыл, то ли не было его уже тогда.

Не открыл… Я подскочила на месте.

– Жди. Я сейчас! – сказала я и, подобрав юбку, побежала в подъезд.

Пятый этаж, в доме нашем не было лифта, но я преодолела все десять пролетов, не заметив высоты. Да я и дождя не заметила, только противно лип к телу намокший под ливнем пиджак.

– Вася! – изо всех сил забарабанила я в дверь. – Это я, Маша! Васенька! Открывай!

Никто не ответил, меня скрутило в приступе кашля, и я опустилась на пол, спиной прижимаясь к деревянной двери.

– Вася… – глотая ком в горле, откашлявшись, прошептала я.

Спокойно, Мария! ГОПы, полиция! Передать просьбу Алексею, на худой конец, самой связаться с Чернышовым! Дать денег, чтобы нашли!

По лестнице кто-то стремительно поднимался вверх. Шаги были легкими, ребенок? Вдруг это Вася? Нельзя пугать его слезами! Надежда придала мне сил, я мотнула головой и поднялась на ноги. Разочарование обожгло глаза. Ошиблась, то был не он, а какая-то девушка. Я снова повернулась к двери, чтобы постучать.

– Маша! – позвали меня от лестницы.

Я обернулась.

– Настя? – изумилась я. – Что ты здесь делаешь?

– Жду тебя, – на грани слышимости ответила Денских.

– С чего бы это? – нахмурилась я.

– Я … – она поджала губы. – …  поедем со мной, Маша. В Европу, в Париж или Берлин!

Господи, это какое-то тотальное безумие! Я расхохоталась и, снова закашлявшись, прикрыла ладонью рот.

– С чего бы вдруг такое предложение, Настя? Сейчас! После стольких лет!

– Да, я вижу, что опоздала, – холодно заметила она. – Значит, Милевский всё же добился своего? И каково это – стать невестой помешанного на тебе убийцы? Придает вашим отношениям особую остроту?

– Не говори бред! – ответила я и прошла к лестнице. Она не уступила мне дорогу, и я плечом задела Денских.

Она схватила меня за руку, заставляя остановиться.

– Его видели в ночь убийства на Гороховой! Господи, Маша, он даже любовницу завел именно здесь! Имеет одну, представляя в мыслях вторую! Ты считаешь, здоровому человеку могло бы прийти в голову что-то подобное? И ты защищаешь его! Неужели ты готова быть с ним?! После всего этого?!

Готова? Нет, я не готова.

Именины государыни. Тёплая летняя ночь. Распахнутая дверь.

– Ты, потеряла, – Милевский протягивает мне мою шляпку.

– Алеша… – я рукою тянусь к его щеке.

Пришёл…

Глаза его загораются ярче ночных фонарей. Он перехватывает моё запястье и целует мои пальцы.

– Алёша, – улыбаясь, повторяет он.

Сброшена одежда, и смята моя постель. Мне не страшно, и в голове моей мыслей нет. Что проку печалиться? Ангел лишился крыльев с той встречи на речке. Там, впервые взглянув в глаза Милевского, я поняла, что уже люблю его.    

– Обещай, что дашь мне волю. Обещай мне, что не станешь запрещать работать! Обещай, что у нас не будет детей!

Милевский морщится, но, принимая запасной ключ от моей квартиры, всё же говорит:

– Даю тебе слово.

Я не готова быть с ним. Я с ним с той нашей первой ночи. Я с ним уже давно.

Устало вздохнув, я посмотрела на Денских.

– Какую любовницу, Настя? Ну сложи ты два и два.

Пальцы её до боли впились в мой локоть.

– Нет… – выдохнула она.

– Да, Настя, да, – хрипло рассмеялась я. – Забавно, правда? Содержать особняк и проводить ночи здесь, со мной. Неудивительно, что его видели в ночь убийства, его видели здесь гораздо чаще! Черт возьми, да всякий раз, когда он в столице!

Денских отпустила мою руку и, закрыв веки, тихо спросила:

– За что, Маша? Скажи, за что ты снова убиваешь меня?

Внизу знакомо щелкнула входная дверь, и я вздрогнула. Именно так звучал мой крючок, когда, открывая гостям, я сбрасывала его с металлической петли. Сердце застучало чаще, я наклонилась через перила и, увидев осторожно выглядывающую из моей квартиры знакомую вихрастую макушку, подбирая длинную юбку, скороговоркой пробормотала:

– Я не понимаю тебя, Настя… извини, мне нужно идти.

Ступенька, две, три. Пролет. Завидев мою юбку, мальчишка шмыгнул обратно за дверь.

– Васенька, это я! Стой! – выкрикнула я.

Он услышал, выбежал к лестнице и кинулся ко мне. Я поймала его в объятья и, что было сил, прижала к себе.

Не знаю, сколько мы так стояли, но когда он, шмыгнув носом, поднял на меня глаза, хлопнула дверь в подъезд. Денских? Ушла, наверное.

Я смахнула слезы с мокрых ресниц, и Вася, подражая взрослому мужицкому говору, баском сказал:

– Не плачь, теть Маш. Работать стану больше, прокормимся. Будем жить вдвоем. Мамка-то моя … умерла, – голос его сорвался, – схоронили, – шепотом закончил он.   

– Ох, хороший мой, – едва сдерживая рыдания, расцеловала я его. Он зажмурился, позволяя мне отвести душу, впервые с тех самых пор, как ему исполнилось семь.

Будем жить, непременно будем. Вопрос лишь в документах… как же быть…  

Я чуть отстранилась от него, и присев так, чтобы лицо его было вровень с моим, прямо посмотрела в не по возрасту серьезные глаза мальчишки:

– Мне теперь нельзя жить здесь, Вася, – честно сказала я. – И тебе по закону нельзя жить со мной. Я не мать тебе и не сестра. И даже усыновить тебя пока не смогу, как бы того не хотела.

Хотя бы потому, что я незамужняя девица моложе тридцати лет.

От моих слов он весь сжался. Опустил взгляд, пряча мгновенно покрасневшие глаза, и я решилась:

– Но если ты того хочешь, я заберу тебя с собой. Будем жить, Васенька. Как-нибудь, будем.

Даже если Милевский станет возражать, даже если будет категорически против... оставить ставшего почти родным ребенка я не могу. Слишком хорошо я знаю статистику выпускников общественных приютов.

Он без слов бросился мне на шею, и я рассмеялась сквозь слезы:

– К нашим урокам теперь добавится французский, так что ты не больно-то радуйся!

– А это обязательно? – не отпуская меня, спросил ребенок. – Может, хватит с меня счета? Я и читать умею! – заискивающе заглянул он мне в глаза.

– Обязательно, хороший мой. Увы.

Прилежание – лучший способ заглушить боль утраты. И единственный известный мне самой…

– Ну ладно, – тяжело вздохнул Вася. – Французский так французский.

*Отсутствие новостей - это хорошие новости